Глава пятнадцатая: Больше или меньше

Все моря, какими бы могучими и зловещими они ни были, – всего лишь рабы Луны. По её приказу они вынуждены с неохотой возвращать присвоенное или украденное. Таков порядок вещей, бесконечный цикл  - кто-то тонет, кого-то ожидает спасение, чьи-то надежды гибнут, а чьи-то оказываются спасены. Странная и упругая гравитационная связь соединяет погружённую во мрак Землю и её бледную и тусклую любовницу.

После долгого плавания в колыбели рук жестокого и равнодушного океана Белла попалась в ловушку ревнивой силы тяжести. Она полной грудью вдыхала воздух, пока её медленно несло в сторону берега на белый хлопчатобумажный песок постели Эдварда.

Волна подтолкнула её, и она оказалась лежащей на животе. Её глаза были полуприкрыты, в голове царила полнейшая пустота, а в кожу впитались соль и запах мяты.

Она так долго плыла по течению. Возможно, даже дольше, чем осознавала теперь. Получается, что ей понадобилось много лет, чтобы осознать – она была не более чем оболочкой для циркулирующей в её венах сверкающей рубиновой крови. Теперь она была жива. Она более чем понимала это. Размеренные движения маятника её сердца были тому доказательством. Она не утонула, но жжение в лёгких говорило о том, что она была к этому близка.

Сквозь полуприкрытые ресницы она не могла разглядеть ничего кроме простыни цвета топлёного молока под щекой, и она попыталась укрыться от странного болезненного грохота, эхом отдающегося в голове. Она была слишком дезориентирована для того, чтобы понять от чего её как будто что-то подсознательно гложет. Так словно стрела пронзила её внутренности. Она глубоко дышала, чтобы смягчить эти ощущения.

Всё внутри скручивало, как если бы она была ранена, но уже шла на поправку.

Каждая клеточка её тела налилась свинцовой тяжестью. Тело послушно отчитывалось перед мозгом, но она внимала поступающим сведениям с рассеянным от переутомления вниманием кладбищенского сторожа, откладывая эти уведомления в сторону. Хотя, на самом деле, ей следовало бы рассмотреть их.

Она смутно осознавала, как горячие руки болезненно медленно поглаживали её спину, дюйм за дюймом пробуждая её кожу и оставляя на ней след тепла. Каждое нервное окончание зажигалось подобно свече с торта ко дню рождения. И хотя они вроде должны были бы погаснуть, они всё-таки продолжали гореть.

Каждый крошечный волосок на её коже приподнимался в ожидании прикосновения рук, в ожидании того, чтобы быть приглаженным. Гладкие ногти слегка поцарапывали её кожу, как будто вознаграждали её плоть за это податливое сотрудничество.

Эти же ладони с грубоватой кожей, но всё же такие нежные скользнули вверх, расходясь веером, словно крылья. Большие пальцы надавили сильнее, проводя параллельные линии вдоль нежного изгиба её позвоночника, и она почувствовала, как в ответ на это поджались пальцы на её ногах.

Невероятное солнце опаляло своим жаром, и Белла испугалась, что не заметит, как сгорит. Во рту внезапно пересохло. От жажды или от чего-то еще – она не могла бы сказать точно.

Она поняла, что её волосы старательно расчёсаны и приведены в порядок. Потускневшие воспоминания вспыхнули бликами, и её сердце сжалось, но она отвернулась от этого сверкания.

Она пока не готова была думать или вспоминать. Её тело пробрала глубокая мучительная дрожь. Тяжёлая масса переместилась вверх от её шеи, рот принялся оставлять горячие поцелуи на её затылке, и каждый всё медлительнее, чем предыдущий.

В тишине между ударами сердца она слышала, как её спаситель говорит с ней. Его голос казался слабым и отдалённым, похожим на иностранную речь, доносящуюся из плохого радиоприёмника. И всё же подтекст и интонация голоса сомнений не оставляли. Тёмный напев страсти и тоски с примешанной к ним дрожью страха. Она закрыла глаза, прислушиваясь к своему сердцу, пытаясь услышать или понять. Это оказалось бесполезно.

Она пыталась, но не могла собраться с силами, чтобы повернуть голову.

Она сосредоточилась на задаче поменьше – сфокусировать своё расплывающееся зрение, начав со структуры ткани простыни. Её всё еще остающиеся золотисто-карими словно римское золото глаза изо всех сил пытались приспособиться к свету, который проникал внутрь и постепенно освещал частички её сознания.

Руки продолжали оживлять её, уговаривая вернуться в запутанное и искажённое сознание. Она сопротивлялась. Руки ласкали её талию и округлые изгибы, на этот раз спускаясь по ногам, вызывая отклик в нервных окончаниях и возвращая её сознание к жизни. Ощущения, напоминающие те, которые бывают при иглоукалывании, но лёгкие как касания пёрышка или кончиков ногтей, пустились в неторопливое путешествие по её телу от пяток по ногам и спине, проникая прямо в её разум. И тот наконец-то начал обретать ясность.

Тяжело… Не могу пошевелиться, поняла она, и тогда руки, нежно скользившие по её телу, приподняли её обделённую вниманием ладонь и попробовали пошевелить её пальцами. Она ощутила поток горячего воздуха на своём плече, и звук похожий на смех или вздох – она не смогла бы сказать точно – донёсся до её ушей.

Я не могу… Пока не могу… из последних сил мысленно произнесла она, отправляя своё сообщение в темноту, словно белый конверт, просунутый в щель под тёмной дверью. А затем время застыло, словно цемент сковал её кожу, и её поглотила усталость.

Ей снилось, что она спит в колыбели тёплых и осовелых рук часов, которые тикали ей прямо на ухо.

o*o*o*o*o*o 

С дрожью и трудом продвигаясь сквозь тьму, Белла подняла веки и почувствовала, как её пронизывает отчаяние. Ей хотелось остаться в этом мгновении навсегда и больше не сталкиваться с суровой реальностью. Её выталкивало на поверхность, она вот-вот должна была проснуться, и тогда она уцепилась за тёмный якорь сна и приложила все силы, чтобы погрузиться в его глубины.

Помоги… подумала она. Её ресницы дрожали и щекотали кожу предплечья. Тепло, которое она уже воспринимала как само собой разумеющееся, покинуло её, и её накрыла волна холодного воздуха. На неё легла простынь и осела на её коже ледяными ванильными морщинками.

Она чувствовала, как возвращается восхитительное тепло и была этому рада. Она чувствовала, как её легко перевернули на спину. Её ноги и руки были удобно уложены, и к скулам прижалось что-то мягкое. А потом она не чувствовала ничего – ни прикосновений, ни тепла, ни кисловато-сладкой яркости ощущений. Мягкие слова стихли. Каждая клеточка её тела ныла от разочарования.

Наконец, тишину нарушил его голос.

Он хрипло прошептал ей на ухо слова, что всегда были готовы сорваться с её губ, и слетали с них в течение всех этих безликих лет с тех пор как она, покинув это место, просыпалась во всех тех тёмных и пустынных комнатах, которые снимала.

- Вернись ко мне, - тихонько и хрипло прошептал Эдвард, удивившись тому, что его голосовые связки наконец-то смогли воспроизвести слова, и его голос при этом не оказался похожим на звериный вой.

o*o*o*o*o*o 

Пока Белла блуждала по странным ландшафтам своих снов, Эдвард лежал без сна и вспоминал как по привычке пробирался в её комнату, когда они были подростками. Воспоминания были настолько яркими, будто всё происходило буквально только что, и он почти чувствовал, как край подоконника упирается в его бедро.

Приходить к ней, пока она спала, было чем-то вроде непреодолимого влечения; чем-то, что абсолютно не поддавалось его контролю, как впрочем, очень многие имеющие к ней отношение вещи. И хотя всё более и более накреняющаяся водосточная труба каждый раз предупреждала его о том, что этот раз может стать последним, а кусты внизу готовились к этому, его ноги по-прежнему скользили по карнизу, и он испытывал непонятный триумф вперемешку с чувством вины.

Он скидывал свои кроссовки и просачивался в её комнату, отбрасывая чёрную тень на её лицо, приподнимая небесное облако одеяла и слегка подталкивая её локтем. Он погружался в мягкий белый зефир кровати полностью одетый, и его грудь наполнялась странным чувством. Он не мог определить, была ли это боль или чувство облегчения. И уткнувшись холодным лицом в её шею, он молил о том, чтобы глухой стук его сердца не разбудил её. Его ладони были перепачканы в красноватой ржавчине водосточной трубы, и он морщил нос от запаха меди.

Все те годы, так же как и сейчас, он сжимал её в объятиях и баюкал. Матрас прогибался и покачивался, и он скатывался в его середину, оказываясь еще ближе к её теплу и свету.

Тогда он поглаживал внутреннюю сторону её руки, словно играя на арфе, хотя, конечно, то, что он проскальзывал в её постель после полуночи, подобно развратному старшему брату, косящему под Питера Пэна, вряд ли можно было сравнить с поведением ангела.

Иногда, в лучшие из ночей, ей снился он, и именно это заставляло его карабкаться к ней снова и снова. Его тянуло к ней и её открытому во сне разуму.

Каждое утро, когда она слабо отбивалась от его объятий и бросала на него совсем даже не удивлённый взгляд, он твёрдо решал для себя, что это был последний раз. Он проглатывал горчащую глупость готового сорваться с его губ легкомысленного замечания, от которого она наверняка бы нахмурилась или обиженно вздохнула.

Насколько она была удивлена сегодняшним вечером, когда узнала о своей власти?

Настолько часто по ночам он с отвлечённым удивлением наблюдал за своими собственными руками, которые автоматически поднимали его вверх по стене дома.

Днём он продолжал свою неустанную кампанию, направленную на то, чтобы захватить её.

К ночи он так уставал от борьбы с этим безупречно-чистым сиянием, что добровольно отдавал себя в рабство.

Те ночи, когда он был вынужден оставаться в своей кровати, тянулись бесконечно и обычно бывали бессонными. Только тяжёлый грохот музыки мог удержать его у себя. Ему просто необходимо было заглушить звук её мягкого дыхания, который, казалось, доносился до него сквозь удушающие слои кирпича, воздуха и золотистых обоев.

Дыхания столь сладкого, что он почти мог попробовать его на вкус.

Даже лёжа рядом с ней, когда лишь слои тёплой ткани хранили их кожу от соприкосновения, он всё же никогда не мог подобраться к ней достаточно близко. Этого было достаточно лишь для того, чтобы его кожа ныла, и с проникающим в комнату светом его затапливало разочарование. Он снова наблюдал за ней, снова охранял её, снова в кровь разбивал костяшки пальцев, уничтожая любые шансы на то, чтобы у неё могли появиться какие-либо друзья мужского пола.

Попавший в ловушку бесконечных ежедневных маскарадов, отталкиваемый ею с высокомерно приподнятой бровью при виде других женщин, он разворачивал её к себе, дышал в её шею и всегда с такой силой держал её за руку, что её пальцы белели. Всегда притягивал её обратно к себе, чтобы повторить всё это снова.

Ночь за ночью в эти колдовские часы он откладывал свою маску, оставляя её рядом с подушкой. И всегда был уверен в том, что к утру она благополучно вернётся на своё место.

Наконец, он позволил ей увидеть то, что было спрятано под ней, отвлечённо подумал он, обнимая её и прижимая к себе поближе, загипнотизированный и потрясённый тем, как сильно она сопротивлялась пробуждению. Он что, представлял собой такой ужасающий выбор? Может быть, ему стоило уйти?

Он переживал об этом и безуспешно пытался перестать поглаживать её кожу – её магнетическое притяжение мешало его нерешительным попыткам. Боль, которую причинило бы её сожаление, оказалась бы слишком невыносимой – остановиться он не мог.

Еще разок, говорил он сам себе, с трепетом проводя ладонью по её предплечью, и плавно спускался к тонкому запястью, кончиками пальцев дотрагиваясь до её ногтей. Это последний раз, строго говорил он сам себе, снова возвращаясь к её плечу. И снова. И снова.

Её дыхание ускорилось, а в мысли проник коварный яд. Он поморщился от боли, узнав формирующееся в ней чувство вины задолго до того, как она её ощутила. Он не знал, хватит ли ему сил, и как долго он сможет продержаться.

Пространство сна, который ей снился, было увито колючими лианами с чёрными цветами и словно придавлено толщей воды. Так странно и так красиво. Так мучительно. Ему вспомнилось, что когда они были подростками, ей часто снилось, что она убегала. Она вздрагивала и тихонько всхлипывала, от чего его член позорно напрягался, а сердце болезненно сжималось, и он в миллионный раз желал, чтобы она тоже могла слышать его мысли.

Теперь она могла понять, что их безотчётное побуждение к бегству было обоюдным.

Ему было знакомо это желание бежать. Навстречу или прочь, он бежал всегда.

В другой жизни, глядя на весь ужас этого мира через тонкую стекольную пластинку, он стоял в такой непосредственной близости от партизан-боевиков, что видел лихорадочный блеск фанатизма в их глазах.

Он помнил свист пули, пролетевшей всего в футе от его плеча; помнил, как от взрывной волны чуть не раскрошились друг об друга зубы. Тогда его единственной мыслью было то, что нужно успокоить дыхание и унять дрожь в руках, чтобы машинально нажать на кнопку. Он помнил бесконечную потребность поймать, задержать, зафиксировать, но где-то глубоко внутри всё кричало. Многие годы он сознательно оттачивал своё умение не убегать, а идти судьбе навстречу.

Даже если это причиняло неизмеримую боль.

Жгучая шокирующая боль ранения была всё еще свежа в его памяти. Он вздрогнул, и Белла нахмурилась во сне.

Он помнил тот момент, когда он как подстреленная птица упал на землю, помнил тупой ужас, накрывший его, когда он подумал о том, что никогда больше не увидит Беллу, никогда не вернёт её себе, никогда не будет принят ею.

И если единственным, что он мог предложить ей в доказательство своей любви, была эта кровь на его руке, то так тому и быть. И сняв кадр, который, возможно, стал для него последним – любовное фотопослание с самого края своего мира – он растянулся на песке, вдыхая напоминавший её дыхание воздух до тех пор, пока не упала чёрная завеса забытья.

Теперь, находясь в безопасности своей постели за тысячи миль от той обочины, где он принял своё крещение, он пристально смотрел в лицо явно начинавшей просыпаться Беллы и понимал, что все эти мгновения были предназначены для того, чтобы подготовить его к этому.

Эдвард решил – он будет вести себя дальше в соответствии с тем, что увидит на её лице в тот момент, когда она проснётся. Это будет для него знаком. Он слегка улыбнулся, произнося про себя слово ‘знак’.  Эсме гордилась бы им, подумал он, мысленно усмехнувшись.

В такие беспечные моменты, так же как и на всех её искренних снимках, он всегда видел истинные чувства Беллы. Он молил о том, чтобы на её лице не отразилось ужаса от осознания реальности, чтобы она не выбралась из постели, дрожащими руками прижимая к себе одежду.

Сделав глубокий вдох, он перевернул её ладонь словно карту. Черви, бубны. (п/п: важно вроде)) на инглише черви – сердца, а бубны – бриллианты.. если вспомнить кольцо Беллы, то в этом противопоставлении есть смысл)

Сказать, что ставки были высоки, было бы самым большим преуменьшением всей его так часто подвергавшейся риску жизни.

- Вернись ко мне, - повторил он и, расслышав нотки отчаяния в своём голосе, сжал руки в кулаки, так что ногти до боли впились в ладони.

Когда её брови слегка нахмурились, он напрягся в ожидании этого момента, в ожидании взрыва того чувства вины, который случится как только её ресницы поднимутся, и она осознает какую ошибку совершила.

Он был рад тому, что их кожа не соприкасалась. Он не был мазохистом. Его мускулы дрожали от напряжения.

В оставшиеся до того момента, когда она откроет глаза, секунды он как всегда разрабатывал стратегию и представлял каждую из всех её возможных реакций. Его умозаключения были молниеносны – точно также он рассчитывал, как на предмет его съёмки будет падать свет.

Он подготовил себя и обдумал стратегию поведения при возможном возникновении у неё чувства вины, подготовился к её гневу, отрицанию или отказу. Правда, эти стратегии основывались на слегка изменённом принципе ‘разделяй и властвуй’. На том, чтобы обернуть её же страсть против неё самой; на том, чтобы наглядно продемонстрировать ей то, от чего она отказаться не в силах.

Сам того не осознавая он занимал оборонительную позицию. Его главный защитный механизм – гнев – занял своё место подобно пуле в обойме.

Когда её глаза открылись, и его пронзил её прекрасный взгляд цвета бронзы, он покачнулся на краю и, внутренне содрогнувшись, начал падать. Быстро сориентировавшись, он отвернулся, чтобы небрежно потереть щёку о плечо и выиграть немного времени. Тишина оглушала, и он решительно подавил желание прикоснуться к ней предплечьем.

Краем глаза он заметил, что уголки её губ приподнялись. Он глянул на неё и, наконец, нашёл тот кадр, который искал. И в этот момент он понял, что у него есть душа.

Он чувствовал её присутствие.

o*o*o*o*o*o 

Взгляд Беллы фокусировался, и она постепенно начинала различать цвета. Это были цвета, принадлежавшие человеку, которого она любила больше всего на свете. Она вытянула ноги и ощутила боль и удовольствие. Уголки её губ неосознанно поползли вверх.

Она попыталась смотреть вокруг рассеянным взглядом, чтобы видеть только что-то одно, чтобы избежать резкого потрясения. Для начала она сфокусировалась на его глазах – насыщенно-тёмных изумрудах инкрустированных золотом длинных ресниц, которые прикасались к его щекам, пока он изучал её.

Она поспешно вернулась к осеннему беспорядку его волос, пока он не поймал её взгляд и полностью её не разгадал.

Наброшенная им простынь скрывала их от реальности, оттеняя его и без того яркие сокровища и придавая им еще больше контраста. Его кожа на белом фоне искрилась золотом, а тёмные брови были привычно нахмурены.

Его рот казался сочным и сладким, и как только её взгляд опустился к нему, он быстро облизнул нижнюю губу кончиком языка. Тот был розовым, и её голову тут же посетили мысли о пирожных и о сексе. Он был повсюду. Её подавляло всё – его запах, его цвета, его божественное тепло, тяжесть его тела, вдавленного в матрас рядом с ней, и то, что он по-прежнему избегал прикосновений к ней.

Она на мгновение закрыла глаза. Он, как всегда, сверкал слишком ярко.

Он слегка задел её плечом, и она с невероятным усилием вновь открыла глаза. Паутинка, отделяющая сон от яви вдруг порвалась, и её рот с судорожным вздохом приоткрылся.

Ничто уже не будет таким как прежде… Я знаю.

Ледяные щупальца реальности добрались до кончиков пальцев на её ногах, и её стала захватывать боль, даже несмотря на то, что она всеми силами старалась не поддаваться ей, и отчаянно останавливала мысли, отвлекая своё внимание на отливающую золотистым цветом кожу его мощных предплечий и грубоватые линии подбородка.

Заметив в её глазах колебание, Эдвард убийственно нахмурился.

Она снова неосознанно закрыла глаза и притворилась, что потягивается. При этом она сохраняла своё дыхание ровным и спокойным, пока полное осознание того, что произошло, превращало воздух в лёд. Она примёрзла к месту. Уголки глаз жгло, а сердце разрывалось на кусочки.

Первым её настигло воспоминание о лёгкой улыбке Майкла. О легко угадывающейся под тонкой костюмной тканью напряжённости в его плечах в помещении суда, говорившей о его преданности делу справедливости. То, насколько близко к сердцу он принимал все свои дела и как мог спать сутки напролёт после того, как какое-нибудь дело было закрыто. Он был неутомим в своём поиске истины, и ей был ненавистен тот факт, что она совершила преступление против него.

Поставленными на карту оказались удобная и лёгкая жизнь и неприкосновенность личного пространства. И она не знала, что было ответной ставкой, как не знала и того выиграет она или проиграет.

Теперь, когда Эдвард, наконец, настиг её, она могла сделать вывод, что погоня подошла к концу. Теперь его внимание, скорее всего, переключится на новые игры с новыми приятелями, пронзительно пискнул её вечно сомневающийся внутренний голос.

Он заявил свои права на неё, это было очевидно. Так же как и то, что она предъявила свои права на него. Но имели бы те слова то же самое значение, если бы не были произнесены в момент того мучительного удовольствия?

Зазубренные краешки перепуганных мыслей пилили всё, что было внутри, пока она снова не открыла глаза и не перевела дыхание, чтобы успокоить свою нервную дрожь.

Опираясь на локти и колени, Эдвард нависал над ней, каким-то образом умудряясь не прикасаться к ней и не слушать её мысли и всё же привлекая её внимание – его лицо заполняло всё, что могло попасть в поле её зрения. Она попыталась отвернуться, но не смогла.

Он заглянул в её глаза. Крошечная морщинка пролегла между его бровями, пока он изучал замысловатые отблески света в радужке её глаз. Ей пришлось моргнуть – его взгляд был настолько интенсивным, что она почувствовала себя как никогда открытой и уязвимой.

Словно её вскрыли. Выставили напоказ. Разобрали на составные части. Если бы даже она была полностью раздета, это было бы ничто по сравнению с этим выворачивающим наизнанку исследованием её лица, её души. И она странным образом осознала – она всегда чувствовала себя именно так, когда он наблюдал за ней через объектив.

Он наклонил голову и нахмурился еще сильнее словно человек, изучающий какую-то незнакомую карту. Словно он решал, какое направление ему следует выбрать.

Белла, в свою очередь, изучала его лицо, пока в её животе трепетали заострённые крылышки бабочек, и понимала – никакой защиты от него у неё не осталось.

Его глаза почти неощутимо потемнели и, пока выражение его лица ожесточалось, становясь всё более властным, их обоих охватила дрожь. Его взгляд казался безжалостным, а кожа как будто мерцала, внезапно наполнившись почти ощутимой энергией. Она почувствовала напряжённость в его руках, когда они сжались в кулаки по обеим сторонам от её шеи.

Кто-нибудь другой съёжился бы от такого страшного выражения лица. Казалось, будто он вот-вот начнёт метать гром и молнии. Возможно, Óдин мог бы узнать самого себя в теперешнем облике Эдварда. (п/п: надеюсь, никто не обидится, если я не буду объяснять кто такой Óдин, чей это бог и какое место он занимает в божественной иерархии?))

Для кого-то другого выражение его лица могло показаться таким же непроницаемым как каменная стена. Белла, не думая, подняла руки, сбросила простынь, от чего кровать снова залилась золотистым светом, и обхватила его шею, чтобы смягчить то кричащее чувство одиночества, которое ему почти удалось замаскировать.

И когда его веки прикрылись от её прикосновений, она почувствовала, как что-то необъяснимое в ней становится мягче и раскрывается подобно бутону.

Что-то внутри неё разрасталось, она пыталась подавить эту душащую её мягкость, но не смогла, и уголки её рта снова невольно поползли вверх. Он выглядел таким милым, когда вот так хмуро глядел на неё сверху вниз, похожий на демона, который пытается спрятать свои мягкие белые крылья. Она никогда не встречала кого-то настолько красивого; кого-то таящего в себе такие же нежные и бесконечные глубины и при этом старающегося выглядеть так свирепо. Кого он хотел обмануть? Она сжала губы, чтобы удержаться от улыбки. Этот перепад настроения полностью выбил её из колеи.

Внезапно его лоб разгладился. Видимо, он всё-таки нашёл то, что искал, и он с каким-то мрачным удовольствием внимательно взглянул на неё.

Если бы она только знала, что он видел в её глазах, что он всегда видел в ней, подумалось ей, пока из её мыслей понемногу исчезала лёгкость. Пожалуйста, покажи мне это. Что ты всегда видел?

Нарастающий шум в ушах заставил её напрячься, пока она не поняла, что это звук её собственного пульса.

Серебряные подковы на копытах лошадей врезались в дёрн. Топот становился всё быстрее и громче – они приближались к месту назначения, и каждый отдававшийся пульсацией в ушах удар приносил облегчение.

Уголки его рта медленно приподнялись в улыбке, и глаза засветились изнутри. Он был неузнаваем, и она была ослеплена.

Лошади, сердце, сияющая серебристым светом душа – всё было сброшено с его острых отвесных скал в душистую чернильную тьму. (п/п: чёй-то.. крыша у неё маленько сдвинулась.. не пойму о чём это))))

Сейчас она могла видеть истинную красоту Эдварда, ту, что всю его жизнь дремала, скрываясь под внешней оболочкой. Она впервые видела его по-настоящему.

Она забыла о необходимости дышать и потихоньку умирала, беспомощно лёжа там и с ужасом осознавая – он так счастлив, потому что думает, что она уже сделала свой выбор, выбрала. Всё это оказалось слишком быстро для неё – у неё не было времени на то, чтобы решить, что делать. Она почти чувствовала, как вокруг её пальца стягивается тугая петля с холодным осколком углерода, который символизировал уже сделанный ею выбор.

Она снова приблизилась к развилке дорог.

Майкл, который всего лишь без особого успеха пытался любить её и делал это слишком спокойно.

Эдвард, пожизненная вина которого состояла в том, что он любил её слишком сильно.

Золотистые тигровые полоски света, пробивающиеся сквозь шторы, подсвечивали его фигуру, и в груди Эдварда словно вспыхивало и разгоралось счастье.

Словно на покрытый трещинами и доселе тёмный витраж, наконец, попали лучи солнца, и от этого при виде него еще больше захватывало дух.

Свет, пробивающийся сквозь витражную зелень его глаз, был настолько призрачным и хрупким, что это причиняло ей почти ощутимую боль. Её желудок подпрыгивал, словно плещущаяся в воде рыбёшка.

Если она когда-то считала его красивым, то она ошибалась. То была не красота. По-настоящему счастливый Эдвард – вот то, что оказалось действительно непостижимо.

Она вздрогнула, снова вспомнив о необходимости выбора.

Удобство и уединение, неприкосновенность личной жизни, которых она никогда не знала.

Или ежечасное поглощение тем, кто в любой момент, когда ему только заблагорассудится, мог войти в катакомбы её подсознания.

Ей захотелось исчезнуть с лица земли, оказаться в каком-нибудь нейтральном месте, где никто не смог бы причинить ей боль.

- Ты не спишь? - хрипло выдавила она, наконец, и попыталась успокоиться, чтобы скрыть свой страх. Её голос прозвучал незнакомо даже для неё самой. Он больше походил на хриплое напоминание о её стонах удовольствия.

И пока он по-кошачьи медленно опускался на неё, её кожу можно было сравнить с погружёнными в воду проводами под напряжением. Ей хотелось предупредить его - Я могу причинить тебе боль. Ей никак не удавалось снова открыть рот, чтобы что-то сказать – он сиял слишком ярко, и весь воздух из её лёгких словно выжгло.

Она вздрогнула от страха и от непостижимости того, как кто-то настолько потусторонний мог накрыть её губы своими.

И в тот момент, когда его рот и его тело коснулись её, она молилась.

- Я никогда больше не буду спать, - насмешливо прошептал он ей в рот. - Пустая трата времени.

Безо всякой сознательной мысли она приоткрыла губы ему навстречу, и по её телу пронёсся трепет, но это было больше, чем простая химическая реакция её крови на его.

Это было так, словно в ответ на его радость внутри её тела крошечные серебристые птички разом вспорхнули вверх и бились крылышками под её рёбрами.

Он определённо мог познать её сердце и душу – всё это разрослось в ней и сейчас почти срывалось с её губ вместе с дыханием. Он улыбнулся и углубил поцелуй, прошептав “Сладкая” в её рот и она глубоко вдохнула это необычное слово.

Его губы манили. Она провела по ним языком – в ней медленно вскипало знакомое желание насытиться им.

Знакомое, осознала она, потому что жила с этим желанием многие годы.

- Мне тоже, - выдохнул он возле её бархатно-мягкого виска. - Но ты всегда это знала.

Она подняла руки к его шее, надеясь успокоить его и потрескивающую в нём энергию, заставлявшую его дрожать и вызывавшую лихорадочный блеск в его глазах.

В ответ на её прикосновение он опустился на локти, и его тело словно карточный домик обрушилось на неё. Она отвлечённо поразилась тому, как ясно её глаза видели, по-настоящему видели каждое из его собранных воедино совершенств.

Его сияющая улыбка расширилась до невероятных размеров, и он тихонько рассмеялся, обдувая сладким дыханием её скулы.

- Я чуть не убил тебя, - произнёс он и прислонился лбом к её лбу. - Ты можешь двигаться?

Чтобы проверить, она потянулась и тут же поморщилась. - Я потянула ногу. - Она почувствовала, как его брови нахмурились.

Один кадр промелькнул между ними – её лодыжка на его плече.

Её тело мгновенно ответило напряжением и трепетом. Его губы скривились в ухмылке, а глаза многообещающе и мрачно блеснули.

Он провёл ладонью по её здоровой ноге, подхватил её под колено, слегка приподняв его над кроватью, и, заставив её извиваться, довольно сильно прикусил мочку уха.

- Сожалею об этом. Хочешь, я уравновешу состояние твоих ног? - Не похоже было, что ему действительно жаль. На самом деле, его тело сотрясал беззвучный смех. Его счастье оказалось в тысячу раз могущественней, чем его гнев.

Белла опустила налившиеся тяжестью руки по бокам и пожевала губы, чтобы заставить себя перестать улыбаться.

- Нет, спасибо. Я бы предпочла хромать, вместо того, чтобы вообще не иметь возможности ходить. - Не выдержав, она улыбнулась ему и, словно награждая её за это, он поцелуем прикоснулся к её улыбающимся губам.

- Боюсь, выбора у тебя нет, - прошептал Эдвард ей на ухо. В его голосе сквозила усмешка.

Его рука скользнула вниз по её телу. Её тихий вздох, который она попыталась скрыть, только подстегнул его. И он словно тигр набросился на её мягко трепещущее сердце.

Он бесконечно долго и нежно целовал её. Обрывки смущения и чувства вины проносились в её мыслях. Он внутренне отстранился и сосредоточенно нахмурился, отключая приглушённый гул её мыслей, пока они совсем не отошли на задний план и не превратились в размытые блики света.

Намеренно игнорировать её было настолько чуждо ему, что в какое-то мгновение он чуть было не сдался, и она почувствовала его колебание. Он вернул губы к её коже, с отчаянием осознавая, что оказался загнан в угол и что это может быть последний шанс заставить её увидеть, заставить её убрать из сознания любой намёк на сомнение и укрепить всё то, что они создали на рассвете.

И потому он целовал её нежно и бесконечно – вкус её губ был похож на что-то, чем он никак не мог насытиться. Целуя её, он неосознанно становился то успокаивающе медлительным, то пронзительно-настойчивым, то, снова сдерживая себя, возвращался к мягкости.

И хотя его затуманенный усталостью мозг иногда срывался, он всё же отгородился от её мыслей, решая положиться на её дыхание. Именно оно должно было поведать ему о том, о чём ему было необходимо знать.

Белла, трепеща, лежала на простынях и пыталась скрыть от него свои мысли. Его поцелуи были так глубоки, так безжалостно интимны, что она внутренне содрогалась. Он подавлял её, намеренно отвлекал и зубами, и языком, и она всё-таки расслабилась. Ей не хотелось зацикливаться на своём грандиозном проступке.

Она словно оказалась меж двух огней. Думать о Майкле, в то время как её язык соприкасался с языком Эдварда, было неправильно. Кроме того, она не имела никакого права на это удовольствие. Она сосредоточилась на ощущениях, которыми искрилось её тело. Оно, несомненно, реагировало, заставляя её выбросить из головы все мысли о неправильности происходящего, от которых её слегка подташнивало. Её мозг откликнулся на это очень быстро, и тогда она удивилась, почему он не отстранился от неё в гневе.

Возможно, он не слушает, дошло до неё. И она решила проверить. Пока он спускался вниз, проводя зубами вдоль её шеи, она позволила себе смутную мысль о том, как всё это на самом деле неправильно. О том, что она принадлежит кому-то другому.

Она открыла глаза и посмотрела в потолок, но не ощутила ничего, что указывало бы на то, что он её слышал. Было только беспрестанное скольжение его языка в ямочке над её ключицей. И когда она почувствовала, как он скользит ниже, отравленная ядом чувства вины горечь была забыта и её кровь наполнилась одним лишь удовольствием.

Эдвард оценивал её реакцию по напряжению под её кожей, по туману сладковатой испарины, расцветающей на ней. Он ощущал этот вкус, спускаясь к её груди. И когда он втянул её сосок глубоко в рот, подобно бриллианту перекатывая его на языке, а она в экстазе застонала, его концентрация впервые пошатнулась.

Белла почувствовала, что её мысли потихоньку просачиваются наружу, а дыхание ускоряется. Его щетина так восхитительно щекотала кожу, и она еще теснее прижалась к крохотным колючкам.

Он уже так долго хорошо себя вёл и в какой-то момент Эдвард решил позволить себе на мгновение заглянуть в её мысли. Те заходились отчаянным трепетом, да еще и с оттенком безысходности, которая вынудила его отстраниться, чтобы заглянуть в её лицо. Она опустила глаза, и он нахмурился.

- Всё хорошо? - тихо спросил он и поцеловал её губы, пробуя на вкус её дыхание. Настроение изменилось, и он вдруг почувствовал, как она отдаляется от него на каком-то эмоциональном уровне. Он запаниковал – его рука скользнула к тем местам, дотронувшись до которых он смог бы заставить её всхлипывать от своих действий. Это было всё, что он мог сделать, чтобы развернуть её обратно к себе. Это было то, от чего она не смогла бы отказаться. И когда она расслабилась и в самом деле начала со стонами произносить его имя, он спрятал свою торжествующую улыбку – красная хлопковая ниточка её удовольствия была в его руках.

Он потянулся к ящику прикроватной тумбочки. Досадуя от отчаянного желания кожа к коже соприкасаться с ней, он так сильно прикусил нижнюю губу, что ощутил на языке привкус меди. Резкий звук разрываемой фольги был для него словно выговор. Контролируй себя, грубо сказал он сам себе, пытаясь справиться с задачей, пока она тянула его за волосы. Он прижался губами к её виску и позволил себе еще раз прислушаться. Она думала только о нём и о своей потребности. На мгновение он в знак благодарности прикрыл глаза.

- Ты сказала, что я твой, - почти небрежно произнёс он, входя в неё и костяшками пальцев очерчивая круги на её животе. Он наблюдал за тем, как её глаза темнеют почти до черноты.

- Это всё еще так?

В его глазах странным образом смешались серьёзность и озорство, пока их бёдра не соприкоснулись, и тогда он начал медленные толчки, наслаждаясь её хриплым мурлыканьем. Он всегда каким-то образом ухитрялся сделать так, что самые серьёзные слова звучали как поддразнивание, и он поздравил себя с тем, что не прошипел эти слова от того, насколько сильно её тело обхватывало его.

Но она всё еще не ответила, и это причиняло ему боль.

Её глаза прикрылись от удовольствия, которое с такой лёгкостью дарило ей его тело. Это почти походило на возможность снова поплавать. Глубокое прекрасное чувство…

Эдвард остановился.

Она открыла глаза и посмотрела на него с неодобрением.

- Смотри на меня, - тихо, но твёрдо сказал он. Его глаза казались беспощадными. Он возобновил свои рассчитанные движения, мягко наступая и отступая, усиливая её жажду.

Он смотрел на неё сверху вниз. Его взгляд был настолько интенсивен, что вспыхивающие в нём эмоции вынудили её снова отвести глаза в сторону. Она не могла подобрать названия этим эмоциям, но знала, что они опасны и глубоки. Он замер.

- Это происходит. Ты здесь со мной. Посмотри на меня. - Обхватив ладонями её подбородок, он гладил его, пока она медленно не повернулась к нему. Он казался таким в высшей степени владеющим собой. Она ненавидела себя и то, как прижималась к нему в тщетной попытке хоть что-то получить. Вернуться туда, где она только что была вместе с ним, – в удовольствие.

С её приоткрытых губ сорвался звук, который она могла бы назвать только хныканьем. Это была агония. Свет утренней зари отзывался пульсацией в каждой чувствительной частичке её тела.

Он приподнял брови и небрежно пожал плечами в ответ на её раздражённый нахмуренный взгляд и мучительно медленно двинул бёдрами назад прежде, чем возобновить своё невыносимое раскачивание.

Он выпрямился, встав на колени, и обернул её ноги вокруг своей талии, не упуская ни единого движения. Каждый глубокий и медленный толчок подливал масла в огонь формирующегося глубоко внутри неё удовольствия.

И тот разгорался всё ярче, пока Эдвард возвышался над ней, и на его губах играла лёгкая улыбка, в то время как он с удовольствием наблюдал за её ответной реакцией.

Забывшись от пронизывающих её ощущений, Белла прикрыла веки, и его движения прекратились.

Её глаза распахнулись, и он обворожительно улыбнулся, глядя на неё сверху вниз.

- Что-то не так? - почти небрежно спросил он, наслаждаясь тем, как в сочных ирисках её глаз поочерёдно мелькали то раздражение, то уязвимость. Его руки скользнули под её талию, чтобы с лёгкостью поднять её тело над матрасом. Её кожа казалась ослепительно белой и нежной на его фоне.

- Прекрати дразнить, - пробормотала она, понимая, что голос выдавал её нетерпение и отчаяние. - Пожалуйста, - поправилась она, пытаясь придать взгляду мягкой обольстительности. Его напряжённые предплечья оказались под её спиной, и она выгнулась. Он опустил голову, чтобы поцеловать кожу над её сердцем.

- Я никогда не перестану дразнить тебя, - пробормотал он, покусывая её кожу. – Не рассчитывай на то, что со мной всегда всё будет по твоему.

Он растопырил пальцы под её поясницей и, добавив в свои движения вращение, другой рукой скользнул вверх по её животу между грудей к горлу, чтобы почувствовать биение её пульса. - Я очень сложный, - продолжил он. - И как бы это ни пугало тебя, сейчас мы говорим о том, что я твой.

Её тело отреагировало мгновенно, но глаза помрачнели.

- Такое чувство, что прямо сейчас ты моя, - снова начал он, и на его губах расцвела лёгкая улыбка, хотя сердце замирало от длительного отсутствия ответа. - Разве ты не чувствуешь это?

Она взглянула на него с внезапно появившейся щемящей грустью в глазах, и это привело его в ярость.

- Не смотри на меня так, - прорычал он, словно ему было физически больно. - Это не последний раз.

Она беспомощно задохнулась, когда он покружил пальцем вокруг её клитора, и его всё более и более жёсткие толчки стали усиливать трение и ощущения, быстро подводя её к вершине излома, за которым следовал прекрасный экстаз. Она знала, что он приведёт её туда.

- Разве это не похоже на то, как чувствуешь себя, когда ты дома? - почти неслышно прошептал он, и это прозвучало практически так же, как тогда, когда он задавал ей свои риторические вопросы. Он пробежался пальцами по её ключице и, скользнув вниз, слегка задержался над её сердцем, на коже, которую он только что целовал.

Белла попыталась переглядеть его, жалея, что не в силах солгать, но он прекратил свои движения. Его палец застыл, и он откинулся назад, опираясь на пятки и не моргая глядя ей прямо в глаза.

- Прими это, - произнёс он, и она снова заёрзала на нём в попытке создать трение. - Признай то, что я прав. Ты такая упрямая, Белла, - тихо сказал он. Его руки сдерживали её движения.

Она слегка напряглась, ненавидя эту беседу. - Эдвард, пожалуйста…

- Ах-ах, - с шипением перебил он. - Я не дам тебе то, в чём ты нуждаешься, пока ты не признаешь некоторые вещи для меня.

Она застонала. - Эдвард, ты жестокий. - Её тело казалось натянутой скрипичной струной звенящей от потребности и жажды.

Уголок его губ пополз вверх в злобной ухмылке, и он пожал плечами. - Если ты не заметила, то я также жесток и по отношению к себе.

Она заметила. Всеми фибрами своего существа он явно хотел навалиться на неё и овладеть ею. Но он непоколебимо владел собой. Воспоминание о том, как на рассвете он отбросил контроль в сторону, заставило её мышцы сжаться вокруг него, и его веки на какой-то миг затрепетали, но он по-прежнему упрямо хранил неподвижность.

- Ты думала обо мне, когда мы были вдали друг от друга? - прошептал он, и у неё в животе всё сжалось.

Да. Каждый день.

Он продолжал выжидающе смотреть на неё. В тёмно-нефритовых глазах сквозила тревога. Она нахмурилась, и он пояснил: - Я не слушал. Я тренируюсь. Я пытаюсь прекратить это.

- На что похожи мои мысли? - спросила она, и, обернув её руки вокруг своей шеи, он усадил её себе на колени так, что они оказались лицом к лицу.

- Ты ответишь на мой вопрос, а я отвечу на твой, - вкрадчиво отозвался он. Как бы трудно это ни было, она удерживала зрительный контакт с ним.

- Конечно, думала, - прошептала она в ответ. Он не возобновил движения, и она пояснила. - Я так ужасно скучала по тебе, что первый год был похож на оживший кошмар. Я не могла спать. Было слишком тихо. Было так, словно я разговариваю с пустотой, и ты не можешь услышать меня, потому что тебя там нет.

Он обнял её за талию и принялся раскачивать её ленивыми круговыми движениями, тихонько мурлыкая себе под нос, чтобы скрыть свою внутреннюю дрожь. Она всё еще смотрела ему в глаза и постанывала прямо в его губы, балансируя на грани взрыва, но балансируя так изысканно.

- Так хорошо, милая? – насмешливо спросил он, впившись пальцами в её изгибы.

- Теперь ответь мне, - с трудом произнесла она. - Как звучат мои мысли?

Он наклонил её назад, чтобы немного изменить угол и усилить трение.

- Ты боишься, - срывающимся голосом прошептал он, ладонями чувствуя усиливающееся вращение её бёдер – пружина их обоюдной страсти сжималась всё сильнее и сильнее.

- Но тебе не надо бояться, я обещаю. Ты звучишь как… - На этом он сделал паузу и сглотнул.

- Как будто ты внутренне вибрируешь… слова и образы… они кристально ясны, когда ты в чём-то уверена. - Он с трудом набрал в лёгкие кислорода, когда она еще сильнее сжала его плечи, задыхаясь в его ухо и тем самым едва не отправив его за край.

- Но если ты не уверена, то всё это неустойчиво и нечётко. - Он слегка приподнял её, поддерживая её тело настолько, насколько мог и чувствуя как мышцы её бёдер дрожат от усталости. - Как сейчас.

Она потянулась к нему, не отводя тёмных влажных глаз от его и безмолвно умоляя.

- Ты боишься, что станешь мне больше не нужна, - почти неслышно произнёс он. Его голос был едва различим в промежутках между его хриплым дыханием. Кровать скрипнула под ними, и воздух внезапно сгустился, вместо бледно-жёлтого приобретая оттенок вязкого мёда.

- Ты переживаешь, что после того, как Форкс перестанет удерживать нас, ты станешь мне не нужна. - Он прикусил её шею, и она откинулась назад на его руки. Он наблюдал, как по её груди расходится румянец и знал – она уже близка. - Но это же смешно, Белла. Это никогда не станет меньше.

Она упала в объятия оргазма так неожиданно, так сладко и так неистово содрогаясь, что это заставило её кричать от потрясения. И отдаваясь удовольствию следом за ней, он простонал: - Это всегда будет становиться только больше.

Его руки ныли, а воздух при каждом вдохе словно кислота обжигал его лёгкие. Он слишком устал, чтобы заметить, что она замёрзла. Он прислонился лбом к её ключице, снова и снова целуя кожу в одном и том же месте.

Он открывал глаза постепенно. И что-то неприятно кольнуло внутри, когда он наткнулся на её абсолютно нечитаемый взгляд.

- Что? - Он быстро восстановил в памяти последние минут пять, размышляя о том, что он мог сказать такого неправильного.

- Что ты только что сказал? - прошептала Белла. Затягивающая воронка déjà vu вроде странной коварной болезни, ощущения параллельной жизни и записки, проходящей прямо сквозь стену от одного “Я” к другому, заставила её напрячься до такой степени, что он отстранился.

- Что?- спросил Эдвард, и в его голосе слышался намёк на то, что он занял оборонительную позицию. Брови медленно сошлись на переносице. - Это правда. Даже если ты не хочешь это слышать.

Она всё еще оставалась неподвижной, вглядываясь в его глаза, и он был слегка раздосадован тем, что каждое его слово, выложенное перед ней словно на блюдечке с голубой каёмочкой, оказалось отодвинуто в сторону даже нетронутым.

Он не мог услышать испуганный шёпот её мыслей, потому что сосредоточился в тот момент на звуках за дверью.

Тяжёлую поступь, мгновенно распознанную им как шаги Эммета, можно было расслышать издалека. Он спустился вниз по лестнице и сейчас шёл по коридору в их сторону.

Белла расслышала, как он постучал в её дверь. - Белла? - произнёс Эммет. Она слышала, что он подождал, а потом постучал еще раз. - Белла? - громче на этот раз.

До них донёсся скрип двери её спальни и шёпот Эммета: - Ох, дерьмо.

Словно лапы медведя гризли прошлёпали к двери Эдварда, и стук в неё был шокирующе резким, почти болезненным. Белла напряглась и схватилась за плечи Эдварда.

Его зрачки сузились. Он попытался удержать Беллу своим телом – его руки баюкали её, лишая свободы движения, взгляд умолял её молчать. Он пока не был готов покинуть это святилище, не сейчас, когда столь многое было найдено. Он боялся того, что всё это было слишком слабым, слишком молоденьким, чтобы выжить за пределами этой комнаты.

- Шшшшш, - тихо успокоил он, поглаживая её по спине.

Он громко сказал удивительно нормальным и, следовательно, раздражённым голосом: - Я еще в постели. Эммет, ради бога, вали отсюда.

Голос Эммета был тихим, когда он через закрытую дверь сказал:

- Вы оба должны подняться наверх.

Это было всё, что ему требовалось сказать – чудовищность того, что должно было произойти, была передана так аккуратно, что уместилась в пяти маленьких словах.

Белла поднялась с коленей Эдварда и приступила к сражению со своим вывернутым наизнанку платьем, которое каким-то образом завязалось узлом посередине. Эдвард провёл рукой по волосам, и боль в сердце казалась ему терпимой, потому что, в конце концов, у него была она. Испытанное от этого облегчение было единственным, что могло помочь ему преодолеть то ужасное беспросветное горе, которое в скором времени сокрушит его сердце. Он боялся за себя, но еще больше он боялся за Карлайла. Но как только Белла перехватила его взгляд, он выпрямил спину и почувствовал, что он так или иначе справится.

Эммет больше ничего не сказал, но дважды откашлялся, громко вздохнул, и его шаги стали удаляться. В каждом шаге отдавалась вся тяжесть его скорби.

Эдвард поймал запястье Беллы между большим и указательным пальцами, когда она сделала шаг в сторону от кровати, чтобы дотянуться до бюстгальтера, повисшего на корешке “Ада” Данте.

Он понял, что на этот раз, когда она посмотрела на него сверху вниз, её глаза не были полны слёз. Необычно. Он сглотнул собравшийся в горле комок из двойственного чувства горя и радости. - Пойдём, сделаем маму счастливой.

Он не видел лица Беллы, когда она отвернулась, оставляя его сидящим там на простынях.

Она схватила первую попавшуюся чистую одежду и пробежала в ванную мимо сотового телефона, аккумулятор которого полностью умер. Экран испустил своё последнее цифровое дыхание, и слова, светившиеся на нём, сменились чернотой.

Белла, я еду.

Вода обожгла её, когда она отчаянно запрыгнула в душ. Голова кружилась, и Белла быстро скользила гладким куском мыла по коже.

Она так сильно дрожала, что мыло выскользнуло из рук.

Эсме. Эдвард. Майкл.

Её разум не мог с этим справиться – всё это исключительное напряжение, складываясь в единое целое, давило на неё, пока она стояла там, прижавшись к плитке, и сотрясалась от сухих рыданий, согнувшись пополам, когда её настигли тщетные рвотные позывы.

Меньше или больше. Выбор был прост, но она не могла выбрать. Не посреди всего этого хаоса.

Меньше, больше. Она вертела эти слова то так, то эдак, словно игральные карты. Король треф, завоеватель. Странные слова, которые должны были бы сделать её счастливой, но вместо этого заставляли её внутренности дрожать, словно от страха. Она наспех вытерлась полотенцем и скользнула в одежду, закрутив мокрые волосы в небрежный пучок.

Меньше….больше. Какое значение имели для неё эти слова? Она стёрла с зеркала пар и поймала своё отражение. Её рот хранил слабый привкус виски, и она чистила зубы, пока тот не был вытеснен вкусом мяты.

Запинаясь и задыхаясь, она бежала по зыбучим пескам лестницы и, больно ударившись пальцем, споткнулась на последней ступеньке. Она упала на руки и коленки, растянувшись на прекрасном персидском ковре.

Взглянув вверх, она увидела Эдварда, стоящего в дверном проёме комнаты Эсме. Ей вдруг вспомнились растоптанные листья и вихрящийся под ногами туман, и тогда она вспомнила всё. Требовательные голоса внутри неё накатывали, произнося это хором, и она поняла.

Меньше, больше.

Прошлой ночью Эдвард сказал ей это, но не вслух. (п/п: если кто не понял, потому что я так-то не сразу поняла))

12 глава (то, что не вслух сказал Эдвард):

Я сожалею, что уничтожаю всё, к чему я прикасаюсь. Уничтожаю, иначе буду уничтожен сам.

Я так стараюсь, но я не могу справиться с этим в одиночку. Я так устал.
Ты мне нужна и становишься нужна всё больше и больше. Эта необходимость никогда не уменьшится.
Она будет только возрастать.

_________________________________