Глава двадцатая: Терпение

Тише, тише, тише. Шшшшшшшшш.

Сосчитай до десяти.

Сосчитай до двадцати.

Сосчитай до…

Не время для паники, упрекнул он сам себя. Держи себя в руках.

Он изо всех сил старался сохранять неподвижность, сидя в бесцветной часовне, хотя его слегка подташнивало от смеси витавших там запахов воска для мебели, красного дерева и пыли. Отзвук её имени звучал в каждом тяжёлом ударе его сердца. В каждом его биении ему слышалось её имя. Так было и будет всегда, до тех пор, пока кровь будет нестись по его венам.

Он может остаться один на многие годы, вдруг с ужасом осознал он. На десятилетия. Провести остаток своей жизни без неё. Это было обречение в самом прекрасном смысле этого слова. Время разверзлось, открыв зияющую пропасть, и он вдруг обнаружил себя вцепившимся в край церковной скамьи, словно ему вот-вот грозило сорваться вниз и исчезнуть в темноте.

Живот скрутило от паники, и её имя стало отдаваться в ушах во всё ускоряющемся темпе. Отлив утягивал её прочь. Он чувствовал, как она отдаляется, но был не в силах остановить её. Она уйдёт от него. Она без сомнений уйдёт от него, хотя он был уверен, что какая-то её частичка жаждала остаться с ним. На самом деле ему повезло – он был с ней столько, сколько смог. Мгновение. Самую малость. Целую жизнь. Короткий миг.

Его будет вечно преследовать всё то, к чему она прикасалась; всё то, чем она для него была. Его кровать словно впитала в себя её запах. Он вдруг явственно вспомнил ту вмятину, которая обрисовала на его подушке контур её щеки.

Он узнал, как страшно спать без неё, и это знание досталось ему нелегко. Вчерашней ночью, когда ему наконец-то удалось уснуть, его практически расплющило под тяжестью этой любви. Он едва дышал. Во снах он метался между разноцветными кошмарами о том, что сделает с ним её уход, и соблазнительными серебристо-серыми галлюцинациями о том, что она осталась с ним навсегда. И хотя душа его рыдала о том, что никакие силы не смогут отнять её у него, умом он понимал – изменить что-либо не в его силах. Если она не хочет, чтобы её удерживали, то он теперь останется один во всех смыслах этого слова.

Потребность прикасаться к ней, к её рукам, к её пальцам в поисках того тепла, которого он найти не мог, разрывала его на части. И хотя внешне он казался спокойным, изнутри его буквально раздирало от отчаяния и от желания на коленях ползти за ней.

Как она могла оставить его здесь, в этом месте, в одиночестве?

Взгляд Карлайла скользнул вверх к высоким узким окнам. Отсутствие букетов цветов, ярких красок и друзей ощущалось им как навалившаяся на него непомерная тяжесть, и он старался не допустить, чтобы эта тяжесть усиливала боль, но та, напоминая зубную, всё расползалась и расползалась по его телу. Сейчас он был похож на корабль, который медленно дюйм за дюймом всё основательнее садится на мель.

Он немного склонил голову вперёд, пока всё, что он видел, не ограничилось поначалу одной, а потом и всё новыми каплями слёз, тёмными отметинами падающих на его костюмные брюки.

- Возлюбленные мои, - откашлявшись, начал священник, и краешком зрения Карлайл заметил протянувшуюся к нему руку Эдварда. Это немного привело его в себя.

Я не одинок.

Набравшись храбрости, Карлайл перевёл дыхание. Он взял сына за руку, и их огрубевшие ладони соприкоснулись. Они слегка переплели пальцы. Комок в горле начал понемногу таять, но вместо этого сжалось сердце, когда он ощутил, как глубоко вздохнул Эдвард.

Безжалостно сморгнув еще одну слезу, Карлайл взял себя в руки и поднял голову. Он посмотрел на священника с такой добротой и учтивостью, на которую только был способен, с тех пор как всё это началось.

Священник явно был с творческим подходом. Вероятно, было слегка необычно то, что во время службы присутствовало всего шесть человек, и не было никаких проповедей и музыки. Такая сокращённая версия похоронной церемонии больше подошла бы для бродяги, которого обнаружили в растаявшем по весне сугробе, но никак не для женщины, которая была любима больше, чем земля и небеса вместе взятые.

Было невозможно поверить в то, что Эсме хотела именно такие похороны, и, бросив взгляд на маленький белый подснежник, который он положил поверх её простенького гроба, Карлайл почувствовал внутреннее сопротивление. Он мог только представить себе, как деланно нахмурилась бы Эсме, как потом она обязательно бы улыбнулась, а, в конце концов, рассмеялась.

“Никаких цветов, никаких друзей. Только моя семья, и просто покончите с этим,” снова и снова повторяла она, лёжа в постели и прижимаясь щекой к его ладони, и в её мягком взгляде сквозила уверенность в том, чего она хочет, а чего – нет. “Я не хочу, чтобы все, кого я знаю, надев чёрное, наводнили церковь. Раньше я делала так ради близких мне людей, и это всегда было настолько трагично, что даже наложило отпечаток на мои воспоминания о них. Я не хочу этого, Карлайл, поэтому не допускай, чтобы это произошло.”

И, разумеется, он искренне пообещал ей это. Он ни в чём не мог ей отказать, пока она в течение недель, превращающихся в месяцы, медленно таяла на его глазах.

Но пока он сидел и смотрел на её безжизненное тело той ночью, когда она умерла, он уже мысленно планировал воспротивиться её желаниям. Ему хотелось, чтобы все они вместе с её друзьями сидели в красивой церкви, наполненной мягким ароматом свечей и запахом лилий. Чтобы церковь была с витражными окнами и хором. Чтобы она была наполнена голосами её близких, рассказывающих истории из её жизни и читающих написанные от души стихи, точно так же, как много лет назад делала Эсме. Ему отчаянно хотелось написать список. Он бессчётное количество раз открывал рот, чтобы позвать детей, чтобы они пришли и приступили к работе над той данью, которая вырисовывалась в его сердце.

Но последнее желание на то и последнее. Поэтому он отходил от двери и возвращался обратно, глядя на неё, восхищаясь её неподвижностью, которая казалась похожей на глубокий сон. Пламя, которое горело внутри неё, растаяло. Её кожа стала холодной, как стекло. А он превратился в пепел.

На самом деле никогда в течение тех долгих месяцев, которые они оставались вдвоём, и к ней стремительно подбирались тени, Эсме не создавала такого впечатления, что ей страшно. “Ты помнишь то время, когда ты еще не появился на свет?” задумчиво спросила как-то Эсме, когда они лежали рядышком на своей постели в оглушительной тишине пустого дома. “Вспомни какую-нибудь историческую дату или событие до своего рождения, Карлайл. Ты ведь не бился в истерике и не плакал от обиды на то, что тебя нет в этом мире, что ты не можешь сам воочию увидеть это. Ты просто ждал, застыв в темноте. У тебя не было никаких забот, ты не испытывал боли. Представь, что я уйду туда же. Просто вернусь в уютное, тёмное и тёплое гнёздышко. В зал ожидания.”

Вся карьера Карлайла состояла в том, чтобы отгонять от пациентов тени, дарить им передышку от боли или совсем вытаскивать их из темноты. Ему хотелось сказать ей, что он не может вспомнить время до неё, но он, разумеется, не сделал этого, и когда полуденное солнце стало остывать, она, наконец, погрузилась в сон. Её дыхание было неровным. Он понимал, что скоро она уйдёт, чтобы беззаботно ожидать его там, и тогда уже будет его очередь страдать.

Даже когда они с Эдвардом и женщиной из похоронного бюро сидели в его кабинете, прислушиваясь к зачитываемым Эдвардом деталям тех скудных планов, которые оставила Эсме, Карлайл испытывал жгучее желание прервать это чтение. Ему хотелось сказать о том, что там не будет ничего похожего на неё.

Он снова бросил взгляд на гроб и отвернулся. Он был прав.

- Первое послание к Коринфянам, - начал священник после откровенно неловкой паузы, и Карлайл внутренне застонал. Бедняга, вероятно, пытался хотя бы слегка растянуть время службы. Карлайл попробовал взглядом объяснить ему, что в этом нет необходимости. Но тот уже принялся по памяти читать отрывок. Его светлые глаза были слегка прикрыты, а взгляд расфокусирован.

- Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. (п/п: здесь и далее цит. по: Библия (Синодальный перевод), 1876г.)

Он обвёл взглядом небольшую горстку скорбящих и продолжил чуть громче поразительно драматичным тоном расстроенного актёра.

- Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. - Он затих, и слова многозначительно повисли в воздухе. В своих креслах возле Карлайла неловко заёрзали Эдвард и Белла.

Если бы Эсме была здесь, то она сочла бы это очень интересным.

Карлайл, с тоской вздохнула бы она. Когда же они поймут, что любят?

Лицо священника заметно покраснело, а на шее начали проступать пятна. Он прищурился, когда ему в глаза попал слабый лучик света. Он схватился за аналой, и костяшки его пальцев побелели.

И Карлайл понял, что Эсме почти наверняка наслаждалась бы этим. “Разве он не искренен?” с восторженным придыханием едва слышно прошептала бы она. “Я уверена, что у него прекрасный голос. Ему бы очутиться на Бродвее, а не в кордебалете Бога.” (п/п: «Кордебалет» – культовый бродвейский мюзикл.. в этом вся Эсме))

Сдержав смешок, рвущийся в ответ на её шалость, Карлайл пересмотрел свой взгляд на ситуацию. Его первая мысль была неправильной. Здесь было то, что Эсме любила больше всего в жизни – её семья. Он покрутил своё обручальное кольцо, чтобы отвлечь себя от неподобающего желания рассмеяться. Он чувствовал себя так, словно попался в ловушку какого-то нелепого сна. И в любой момент мог проснуться.

Пожалуйста, позволь мне проснуться.

Он обвёл взглядом свою семью, наблюдая за их в разной степени выраженными болью и душевными страданиями, и пожалел о том, что не может хоть как-то их утешить.

Стараниями кого-то очень набожного церковная скамья была отполирована до зеркального блеска, и всем им было трудновато сидеть на ней, держа спину прямо. Прекрасная ткань их траурных одежд скользила по ней, и все они просто скатывались всё ниже и ниже, пока девушки не упирались носочками в пол, а мужчины не принимали слегка горизонтальное положение. Тогда они подтягивались на локтях или опираясь друг на дружку и решительно выпрямляли свои спины. Но только для того, чтобы снова начать потихоньку сползать вниз.

Эдвард сидел слева от Карлайла. Он впился взглядом в священника, и венка на его лбу вздулась так, как будто этот человек сознательно выводил его из себя. Он всё еще держал руку Карлайла в своей прохладной и сухой ладони и явно был взволнован или расстроен – его колено отрывисто подпрыгивало.

Он пребывал в этом беспокойном и мрачном настроении всё время по дороге в часовню, хотя был внимателен и заботлив по отношению к отцу. Его тёмно-серый костюм, резко контрастируя с кожей, придавал ей оттенок бледности, от чего Эдвард казался старше. Его вечно взъерошенная шевелюра была приведена в более-менее опрятный вид. Он помог Карлайлу усесться в машину, и они уехали, не оставив Белле иного выбора, кроме как поехать с Эмметом и Роуз. Карлайл видел её маленькую фигурку, стоявшую на верхней площадке лестницы, видел, как она, поёжившись, подняла руку, и хотя Эдвард поехал еще быстрее, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида.

Во время короткой поездки Карлайл чувствовал себя так, словно он был ребёнком, которого куда-то везут. Облегчение, которое он испытывал от того, что о нём заботятся после стольких месяцев, лет, целой жизни, посвящённой заботе и лечению, было чем-то, к чему он никак не мог привыкнуть. Словно он долго-долго сдерживал дыхание, а сейчас, наконец-то, мог выдохнуть.

Карлайл чувствовал себя немного странно, вспоминая, как сидел в пассажирском кресле и разглядывал профиль своего сына, пока они ехали в это место на окраине города. Было странно, что в солнечных лучах, пробивающихся сквозь поредевшие от ветра ветви сосен и елей, его собственный сын выглядел как-то чуждо, но в то же время так знакомо, что Карлайлу казалось, будто он смотрит на свою собственную тень. Вот так и бывает, когда кого-то любишь?

Мысль об этом сбивала с толку. Карлайл закрыл глаза и принялся лениво крутить в пальцах подснежник, пока его лепестки не превратились в размытую белую звёздочку.

Эдвард, несомненно, как-то изменился за последние несколько дней. Это бросалось в глаза, словно перед ними развернул свою экспозицию музей истории человеческого развития. Пещерный человек, передвигающийся преимущественно на четвереньках, превратился в этого мужчину с прямой спиной в прекрасно скроенном костюме. Но в сердцах Эдвард мог в мгновение ока превратиться из цивилизованного человека в дикаря. Он слишком быстро переходил из одного состояния в другое. Карлайл задался вопросом – если бы сердце Эдварда привыкло к добру, то смог бы тогда Эдвард подняться до уровня того человека, стать которым ему явно было по силам?

- Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится…

Взгляд Карлайла пропутешествовал дальше, переходя на Беллу, которая сидела на скамье рядом с Эдвардом. Она рассеянно положила ладонь на подпрыгивающее колено Эдварда. Тот послушно замер, с тихим раздражением выдохнул и попытался поймать её за руку, прежде чем она успела её спрятать. В большей степени по привычке, а не для того, чтобы причинить ей боль.

Карлайл старался не улыбаться. Ничего не изменилось. Они всегда были и, вероятно, всегда будут такими. Когда они были маленькими, они засыпали бок о бок на диване в его кабинете, сплетаясь друг с дружкой словно ленточки. Они дышали в унисон, и это дыхание становилось саундтреком к тем бесконечным вечерам, которые он проводил за своими бумагами.

Карлайл отмечал, что это было практически единственное время, когда они не мучали друг друга по очереди. Эсме же возражала, что это было единственное время, когда они не бежали друг от друга или наоборот – навстречу друг к другу. И Карлайл, и Эсме были правы.

Когда они вошли в церковь, Белла попыталась ускользнуть от Эдварда в конец ряда – была её очередь бежать. Пытаться стушеваться и отойти на задний план было слишком естественно для неё – она делала это неосознанно. Эдвард всегда ненавидел, когда она так поступала, и было неудивительно то, что он потянул её вниз, аккуратно усаживая рядом с собой. Она явно имела возражения на этот счёт и несколько раз обернулась назад, без сомнения, пытаясь разглядеть приход Майкла. Она выглядела бледной и уставшей, её руки дрожали, но она сидела, упрямо выпятив подбородок, и как всегда стараясь делать всё правильно, внимательно слушала священника, как будто потом их ждала викторина по прочитанному материалу.

Она тоже как-то изменилась, подумал Карлайл, делая вид, что слушает, и украдкой бросая взгляды в её сторону. Её прекрасная хрупкость была словно окантована сталью. Он знал это выражение её лица. Она что-то твёрдо решила. Возможно, он прочитал слишком много в её серьёзном профиле, но Карлайл молил Бога, чтобы тот, за кого она собралась бороться, оказался Эдвардом.

Словно в ответ на это Белла вытащила ладонь из-под своего бедра и предложила её Эдварду. Он тут же схватился за неё, поглаживая и потирая её пальцы, чем напомнил Карлайлу то, как совсем недавно он крутил в руках подснежник.

Они заговорщически склонили головы, и, хотя ни одного слова произнесено не было, лицо Эдварда исказилось от разочарования. Он издал такой громкий стон, что священник замолчал. Он на мгновение потерял нить своих мыслей, затем продолжил. В его голосе слышалось неодобрение. Он бросил многозначительный взгляд на Эдварда и нараспев произнёс:

- Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.

Это было явное предостережение – священник правильно выбрал Эдварда, как делал всегда, выделяя самого непослушного мальчика в любом из тех классов воскресной школы или хора, в которых когда-либо преподавал. Всегда был такой. Тот мальчик, который приносил в кармане мышь или прятал комиксы в своей Библии.

Пытаясь подавить улыбку, Карлайл сжал другую руку Эдварда.

- Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

Пальцы Эдварда пытались читать по мурашкам на коже рук Беллы, подобно тому, как читают шрифт Брайля, и всё-таки он, как мог, старался игнорировать тихий шёпот её мыслей.

Он повторял сам себе, что ему нужно дать ей пространство и право на неприкосновенность частной жизни. Он уверял себя в том, что не боится.

- Боишься? - едва слышно прошептала Белла.

Карлайл был удивлён, увидев, как Эдвард выпустил ладонь Беллы из своих рук.

- А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Эммет сидел по другую сторону от Беллы. На нём был его старый похожий на пижаму чёрный костюм. Он внимательно слушал священника, хотя периодически бросал взгляд на Роуз. Она явно чувствовала себя неуютно, сидя на этой доске.

Подобно тому, как только что сделала Белла, предложив свою ладонь Эдварду, Эммет подал свою здоровенную ладонь Роуз, и та с благодарностью приняла её. Сидя на краешке церковной скамьи, она пыталась держаться ровно сама и одновременно сбалансировать положение их крупного малыша.

Она внутренне вздохнула. Это помещение было спроектировано без учёта потребностей беременных. Она огляделась, и с её губ практически слетело слово почему? В её голубых глазах застыли слёзы – эти безликие похороны просто не вызывали желания расплакаться.

Это были похороны от Ikea. Сборно-разборная конструкция. Модель совершенно пригодная к эксплуатации, с возможностью сборки в любой момент, и гармонично сочетающаяся с миллионами других без каких-либо особых различий. Такая модель даже с течением времени никогда не стала бы ценной. Почему всё было именно так? Так безлико и мучительно универсально?

Эсме здесь нет, думал Карлайл, старательно прислушиваясь к священнику, который сейчас зачитывал краткий очерк жизни Эсме, в котором не фигурировали ни имя, ни место рождения, ни ключевые жизненные достижения, ни семья. Ни слова о поэзии, которую она вдохнула в их жизнь, ни одного упоминания о тех моментах, когда ей в рот попадала смешинка, или о тех примитивных суевериях, к которым она была склонна. Ни слова о красоте и предопределении, за которыми она следовала повсюду, словно ребёнок за мыльным пузырём.

Ни слова о её силуэте, подсвеченном льющимся из прихожей светом, когда она возвращалась в спальню, после того, как заходила проверить мальчиков во время грозы. Ни слова о десятке разбросанных по всему дому недочитанных книг, при том, что она всегда знала, на чём остановилась, и, взяв самую ближайшую, могла вынуть из неё временную закладку – перо или бечёвку – и снова погрузиться в тот мир, ключ от которого лежал в её руках. Невозможно было поймать каждый крошечный нюанс, каждое проявление великодушия и веры, которые превращали гобелен её жизни в нечто большее. Так что, наверное, было бы лучше, если бы священник даже не пытался этого делать.

Всё, что знал Карлайл, так это то, что она не хотела бы, чтобы о ней вспоминали в связи с таким местом, как это.

“Проводите меня в путь, а потом вернитесь домой и устройте такую вечеринку, чтобы мне стало грустно, что меня там нет”, говорила Эсме. “Закатите такую вечеринку, которая соблазнит меня на то, чтобы вернуться назад хотя бы на одну ночь. И я буду там. Я буду с тобой пока смогу.”

Карлайл не забыл, как той ночью и каждой ночью после этого он плакал, уткнувшись в изгиб её шеи. Он старался делать это тихо, но прекрасно понимал, что она всё слышит.

Он чувствовал странную целеустремлённость, заглядывая вперёд и думая о сегодняшнем вечере. Сегодня они смогли бы вернуть её обратно. Провести прекрасную церковную службу, восхваляющую дар её жизни. Провести её в единственной церкви, которой она когда-либо поклонялась. В её доме.

Если бы только сегодняшним вечером он мог получить хоть какой-нибудь знак от неё.

С тяжестью на сердце все они послушно повторили слово “Аминь”, и всё закончилось, к счастью, всего лишь спустя минут десять после того, как началось.

Карлайл изумлённо наблюдал за тем, как Эдвард поднялся на ноги, чтобы пожать руку священнику. Его колючая тёмная энергетика была подавлена мрачноватой видимостью вежливости. Казалось, что он очень серьёзно воспринимал свою роль представителя семьи. Эммет был старше и, возможно, имел больше прав на эту роль, но он просто наблюдал за братом и хранил невозмутимость. Белла тоже смотрела на Эдварда, не осознавая того, что на её лице застыло то самое выражение, с которым она смотрела на него всегда. Это было своего рода восхищение напополам с испугом.

Любовь страшит, задумался Карлайл.

Белла встала, выпрямляя затёкшую спину, и встретилась с прямым взглядом Карлайла. Её слегка озадачило то снисходительное выражение лица, с которым он наблюдал за нею. Она заметила Майкла. Тот сидел на заднем ряду. Карлайлу было интересно, когда же она наконец-то заметит шестого и последнего посетителя на этих похоронах. От удивления она выронила свою маленькую чёрную сумочку и наклонилась, чтобы поднять её. С точки зрения Майкла она могла выглядеть так, словно пыталась спрятаться.

- Карлайл, я… - Она взяла его за руку, и он, поцелуем прикоснувшись к её лбу, разгладил залёгшие на нём морщинки. Теперь она была взрослой женщиной, хотя ему она всегда будет напоминать то наполовину осиротевшее существо, которое так робко пробралось в их дом. Она была для него как дочь. Была частью его семьи во всех отношениях. Карлайл всегда испытывал острое чувство вины, когда видел, как сильно она его любила. Он чувствовал себя так, словно каким-то образом отобрал её у Чарли. Кто может добровольно отказаться от кого-то такого совершенно прекрасного? Возможно, он думал, что поступает так, как будет лучше для неё. Возможно, он понимал – у него не осталось ничего, что он мог бы ей дать. Бедный Чарли. Утрата Рене…

Уничтожила его.

Карлайл сглотнул и внезапно обнял Беллу, стиснув её в объятиях и желая сказать ей, чтобы она не дала себе оцепенеть подобно её отцу.

- Делай то, что должна, милая. - Карлайл видел, как её щёки окрасились в розовый цвет и надеялся, что то направление, в котором потекли его мысли, не изменило выражение его лица, придав ему оттенок жалости. - Делай то, что считаешь правильным. Поступай правильно вне зависимости от того, что для тебя правильно. - Она моргнула, и её глаза наполнились слезами.

- Это больно, - выдавила она и огляделась, прижимая стиснутый кулак к своему животу. Но она явно имела в виду что-то другое.

Она повернулась, чтобы взглянуть на печального Майкла. Тот поднял руку, чтобы поприветствовать Карлайла. Карлайл ответил ему тем же жестом и улыбнулся Белле. - Он хороший парень, - произнёс он, чувствуя себя обязанным дать хоть какой-то успокаивающий совет.

Эти слова отзывались болью в груди, но он был не вправе произнести их. Она сделает всё, согласится с чем угодно, поэтому просто несправедливо произносить это вслух.

Выбери Эдварда. Он любил тебя каждой клеточкой своего тела каждый день своей жизни. Он ущербный, он безнадёжный, он только наполовину является самим собой без тебя.

- Майкл СЛАВНЫЙ. - Она вздохнула и немного расправила плечи. - Ну, он ужасно вёл себя сегодня, но и я тоже. Я долгое время относилась к нему плохо, но… я постараюсь поступить с ним правильно. - Она взглянула на Эдварда, с непроницаемым выражением лица наблюдавшего за ней с тех пор, как священник занял его сбором денег на благотворительные нужды.

- Не торопись, - предупредил Карлайл, когда она повернулась обратно, чтобы встретиться с взглядом Майкла. - Не думай ни о ком, кроме себя. Это твоё решение. Несмотря на то, что оно повлияет на других. Они справятся с этим.

Карлайл жестом пригласил её идти и взглядом проводил её удаляющуюся по проходу в сторону Майкла фигуру.

Её каблуки громко постукивали. Карлайл подумал о том, что она никогда еще не выглядела такой прекрасной или настолько смиренной.

Эдвард замолк на полуслове, увидев, как она уходит, и священник искоса взглянул на него. Эммет шагнул вперёд и, положив ладонь на руку Эдварда, с лёгкостью заполнил повисшую паузу и продолжил разговор. Карлайл развернулся в их сторону и присоединился к ним, поблагодарив священника за оказанные услуги.

- Эдвард, - сказала Роуз. Насморк придавал её голосу оттенок капризности и делал его слегка протяжным. Эдвард повернулся и направился к ней. Его лицо казалось безучастным. Он встал возле скамьи и, слегка раскачиваясь взад и вперёд, прищуренными глазами уставился на прямоугольник света в конце прохода, где только что исчезли Майкл и Белла.

- Иди за ней, - попросила Роуз и, вынув из сумочки носовой платок, громко высморкалась. – Пожалуйста, не дай ей принять неверное решение.

Эдвард покачал головой. - Я не должен. - Произнося это, он схватился за краешек церковной скамьи.

- Не сдавайся, - тихо умоляла его Роуз.

Эдвард не мог сдержать улыбку в ответ на торжественную веру и любовь, которыми светились её глаза, когда она подошла к нему и, привстав на цыпочки, поправила его галстук.

- Я никогда не откажусь от неё, - тихо сказал он и поймал её пальцы, чтобы остановить дальнейшую суету. - Но я должен… немного контролировать себя. Я уже много лет играл нечестно. Это её решение. Что бы она ни решила, кого бы она ни выбрала – мы все должны поддержать её в этом.

Он сжал ладонь Роуз, когда та приоткрыла рот, чтобы возразить. - Роуз, я имею в виду, что мы все должны верить в Беллу, верить в то, что она сделает лучший для себя выбор.

Слёзы навернулись на глаза Роуз, когда до неё дошёл весь масштаб покорности Эдварда. - Ты думаешь, что она выберет не тебя, да?

Он моргнул, и в этот момент Роуз постигла всю глубину его боли.

- Она и не должна этого делать, - тихо произнёс он. - Я всё рассказал ей этой ночью… теперь она знает. Она знает, что я не могу предложить ей то, в чём она нуждается. Такие вещи как дом… стабильность… - Он затих и, сделав неопределённый жест, показался до невозможности усталым, когда слегка расслабил галстук на своей шее.

- Неприкосновенность частной жизни… - пробормотал он себе под нос.

Двумя пальцами он прикоснулся к округлому животу Роуз, но тут же понял, что сделал, и неловко попятился назад. И внезапно сменил тему разговора, перескочив от интимности к банальности так быстро, что Роуз на мгновение растерялась.

- Эммет забрал мои вещи из химчистки?

Роуз схватила его за руку и крепко прижала её к своему животу, усмехнувшись в ответ на тот шок, который отразился на его лице, когда ребёнок внутри послушно двинулся. - Да, он забрал их. Но я хочу знать.

Эммет присоединился к ним. - О чём это вы тут секретничаете? - Его грубоватый голос эхом отразился от стен.

Роуз отбросила упавшие на глаза пряди волос. - Белла вышла с Майклом, надеюсь для того, чтобы приказать ему убираться восвояси. Надеюсь, что он будет плакать. - При мысли об этом она ухмыльнулась и притопнула ногой, пытаясь справиться с тем чувством, что всё идёт ужасно неправильно. Она вздрогнула, когда малыш повторил её движение и тоже топнул ножкой.

Эммет улыбнулся в ответ на её раздражительность, но одёрнул себя и нахмурился. - Неприятно это говорить, но Майкл не сделал ничего дурного. - Он притянул Роуз к себе и потёр ладонью её поясницу. - То, что он тебе не нравится, не означает того, что он не подходит Белле. - Он с извиняющимся видом стрельнул глазами в сторону брата, и Эдвард беспомощно пожал плечами. Одежда висела на нём, словно он насквозь промок.

- Он тебе нравится? - тихо, но вызывающе спросила Роуз Эммета. - Ты хочешь, чтобы он стал частью этой семьи? Ты думаешь, что он пробуждает в ней самое лучшее?

Эммет приоткрыл рот и дипломатично возвёл глаза к потолку, пытаясь решить, как ответить. Он взглянул на Эдварда. Тот стиснул зубы, выглядя при этом так, словно испытывает физическую боль. Эммету хотелось утихомирить Роуз, сказать ей о том, что она только усугубляет ситуацию, но та перебила его прежде, чем он успел что-либо произнести.

- Он сделает так, что она станет терять связь с нашей семьёй. Я знаю такой тип людей. Он постепенно будет обрывать все её связи с нами. Начнётся с того, что она пропустит день рождения или семейную встречу, потом пройдёт год, а потом ребёнок пойдёт в школу, и мы просто больше никогда не увидим её. Мы будем получать рождественские открытки, но она просто… исчезнет для нас. - Роуз затихла, пытаясь сдержать слёзы, и подошла к окну, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь снаружи.

Она поняла, что священник наблюдает за ними и с опозданием сделала вид, что любуется архитектурой начала семидесятых, повода для восхищения которой ни у кого и никогда прежде не бывало.

Им бы поменьше времени тратить на молитвы, а побольше – на мытьё окон, расстроенно подумала она, глядя на размытые силуэты Беллы и Майкла на лужайке перед часовней. Она не видела, как Эдвард отвернулся и как Эммет потрепал его по плечу.

- Это правда, - шепотом сказал Эдвард, обращаясь к Эммету. - Он сказал ей, что она больше никогда со мной не увидится. Долбаный придурок. Она ответила, что он ей не указ, но он всё равно подомнёт её под себя.

- То, что он мне не нравится, не означает того, что он плохой парень, - наконец признал Эммет, и к ним подошла Роуз. - Ты счастлива? Ну, так вот. Он мне не нравится. Он не плохой человек, он просто неподходящий для неё человек.

Роуз ликующе приподняла брови.

Эдвард бесстрастно уставился на свою запонку. Его глаза сузились, и кто-то, кто знал его недостаточно хорошо, мог бы истолковать это выражение его лица, как гнев.

- Это правда, Роуз. Он не сделал ничего дурного. Доверься ей, как доверился ей я. Думаю, мне будет больно, - произнёс он и поднял руку, чтобы заставить Роуз замолчать. - Но я хочу, чтобы ты поддержала её. Пожалуйста. Ради меня. Останься её другом, если она оттолкнёт меня.

- Ты доверился ей, чтобы она причинила тебе боль? - Роуз покачала головой.

- Я понял, что… любить кого-то…значит вверять себя в его руки. Слепо верить в то, что он всё делает правильно. Мама говорила мне об этом. И если ты знаешь, чего хочет тот, кого ты любишь, то жить с этим легче. - Его голос стал хрипловатым. - Если приглядеться, то Майкл не такой уж плохой выбор. Он делал то, что все эти годы должен был делать для неё я. Я был слишком эгоистичен. Я не думал о будущем. Я даже не попытался найти её и попросить…

- Ты должен жениться на ней, - перебила Роуз. Произнесённые ими одновременно слова прозвучали неразборчиво.

Повисла тишина, какая бывает, когда медленно падает снег, и гулкий отзвук произнесённых слов застыл в воздухе.

Эдвард уставился вниз, огляделся и понял, что стоит там, где должен стоять жених. Половицы здесь были бледнее и приобрели пшеничный оттенок от нервных перетаптываний с ноги на ногу.

- Ну, да. - Сказать было нечего. Он уставился в пол. Он ничего не сделал, чтобы заслужить её, чтобы завоевать её. Его страсть к ней составляла основу его существования, была тем, на чём, подобно виноградной лозе, держалось всё его существо. Эта любовь была подобна клыкастому и когтистому мифическому зверю, отчаянно желавшему спать у подножия кровати своей хозяйки.

Это пугало, и он ощутил странную потребность защищать Беллу. Зачем ей жить с, по сути, помешанным человеком?

Эдварда никогда и никто не полюбил бы так, как он любил её. Он бы не допустил этого. Он поклялся себе в этом, стоя перед гробом своей матери, и это придало значимости его клятве. Если она откажется от него, то он никогда не подпустит к себе кого-либо еще.

- Я доверюсь ей, - не задумываясь, пообещала Роуз, встревоженная мрачностью его взгляда и напряжённой тишиной. - Она выберет тебя. Я это знаю. - Она обняла его так крепко, как только могла, и он, наконец, поднял руку, чтобы приобнять её за плечи. - Нужно быть сумасшедшей, чтобы отказаться от тебя.

- Всё в порядке, Роуз, - тихо произнёс Эдвард, выпрямляя спину. - Я должен думать о папе, а не зацикливаться на себе.

Эммет похлопал Эдварда по плечу. - Мы позаботимся о тебе, - откашлявшись, сказал он. - Ты справишься.

Эдвард взглянул на брата и вдруг ослепительно улыбнулся.

- Несколько дней назад, когда ты приехал, ты задал мне вопрос. О той связи, которая есть между мной и Беллой. О том, что я могу…

Роуз медленно переводила взгляд с одного на другого, пока эти двое целую вечность стояли, уставившись друг на друга.

Даже ребёнок ушком прижался изнутри к её пупку.

Солнце медленно выплыло из-за облаков, и покачивающиеся ветви деревьев рассеяли его лучи, превращая их в конфетти. Эдвард потёр затылок и признался:

- Это всегда, всегда была только она.

Эммет выдохнул и кивнул. - Думаю, на каком-то подсознательном уровне я всегда знал это.

Лицо Роуз порозовело от тех усилий, которые она прилагала, чтобы держать себя в руках. И она дала самой себе обещание. Она никогда не спросила бы у Эммета о том, что всё это значило.

(Если только, рассудила она про себя, разговор не потёк бы в этом направлении. Тогда она подвела бы его к этому. Но спрашивать напрямую она бы не стала.)

- Спасибо, что рассказал мне. - Эммет обнял брата. - Я знал, что когда-нибудь ты расскажешь.

Эдвард поморщился. - В своё время я наломал дров. Мне нужно научиться контролировать себя.

Со всем достоинством, которое он только мог собрать, чувствуя себя выставленным на всеобщее обозрение и при этом ощущая странную лёгкость, словно превратился в начисто вытертую грифельную доску, Эдвард подошёл к Карлайлу, чтобы разделить с ним невыносимость ожидания.

Белла вздрогнула, но подавила желание обнять себя руками. Она должна была чувствовать это, чувствовать всё. Окружающая реальность, казалось, приобретала всё большее значение, и пока она стояла под этим мрачным небом, по которому неслись рваные облака, облегчение от осознания того, что она наконец-то скажет эти слова Майклу, казалось ей удивительным.

Она успокоилась и странным образом по-королевски приосанилась, сосредотачиваясь на поставленной задаче, а не на её страшных последствиях. По правде говоря, она чувствовала себя так, словно только что выпрыгнула из самолёта и сейчас вслепую дёргала за кольцо парашюта.

Она могла лишь стоять в сторонке и терпеливо ждать, пока можно будет донести до Майкла это известие, даже несмотря на то, что сейчас его мучил приступ астмы.

- Всё в порядке… всё в порядке… - произнесла она, сожалея о том, что её голос стал немного резковатым, когда она прикоснулась к его локтю. - Хочешь, я принесу тебе воды? - Она не была уверена в том, правильно ли сейчас предлагать ему воду. За всё то время, пока они встречались, у него ни разу не было приступа астмы, и её пугал тот факт, что за последние дни этот приступ уже второй. Его лицо было бледным словно зефир с лёгким розоватым оттенком. Последнее, что ей было нужно, так это то, чтобы он упал в обморок. Слава Богу, Карлайл – врач.

- Не беспокойся, - неразборчиво пробормотал Майкл и вытер рот тыльной стороной ладони. На краешке лацкана его пиджака сидела пчела, но ей не хватило духу, чтобы сказать ему об этом.

- Мне очень жаль. Я прошу прощения за всё, что произошло, - снова заговорила Белла, чувствуя неуверенность в том, услышал ли он её вообще. Было такое впечатление, что он в шоке. Она огляделась в поисках места для того, чтобы присесть, но вокруг не было ничего кроме низеньких живых изгородей.

- Да, всё в порядке… - Майкл затих, а потом словно мысленно встрепенулся. - Я поменял билет и уезжаю сегодня вечером. Если хочешь, ты можешь оставить свой автомобиль здесь и улететь обратно вместе со мной. - Его лицо сморщилось от попытки улыбнуться, и она почувствовала тревогу. У него был слегка расфокусированный взгляд человека, находящегося на грани полного психического истощения.

Она сделала шаг вперёд и коснулась его рукава. - Ты ведь слышал, что я сказала, не так ли? - Она перехватила его взгляд и повторила снова, заставляя и саму себя поверить в это: - Я остаюсь здесь.

На его губах расползлась тошнотворная улыбочка. - Да ладно, Белла. - Он покачал головой, словно она была ребёнком, который неудачно пошутил.

Она не отвела взгляд и решила перефразировать.

- Я остаюсь здесь. Мне нужно остаться с Карлайлом и мне очень жаль, но я… я ухожу от тебя, Майкл.

Майкл отшатнулся. - Что?

- Мне очень жаль, - произнесла она и расстегнула свой клатч, чтобы достать оттуда кольцо. Она сжала его в ладони, надеясь, что это действие заставит его понять, что она настроена серьёзно.

Он недоверчиво уставился на кольцо, словно видел его впервые, не говоря уже о том, чтобы вспомнить, как он изучал его под ювелирной лупой, разглядывая все его грани и внутренние трещинки.

Пустой блеск его глаз отразился в бриллианте словно в зеркале.

Смотреть на Майкла было больно. Он снова и снова вертел в пальцах кольцо, а потом по своей юридической привычке приступил к вкрадчивому перекрёстному допросу.

- Почему всё это происходит? - выдавил он. - Еще неделю назад всё было в порядке, а теперь ты абсолютно другой человек. Куда ты отдаляешься?

Она не была уверена в том, как правильно ответить на его вопрос. - Я возвращаюсь домой, - просто ответила она. - Я давным-давно должна была вернуться сюда.

- Это Эдвард? - страдальчески прошептал он.

Она не могла лгать. - Да, конечно, это Эдвард.

Она ненавидела себя за это, но чувствовала необходимость объясниться. - Это всегда был Эдвард. Только Эдвард. - Майкл заслуживал объяснения тех крох любви, которыми она так долго его кормила.

Он в немом шоке уставился на лежащее в его ладони кольцо. - Я не могу в это поверить.

Ветер усилился и принялся трепать чёрное платье, которое ей пришлось позаимствовать из гардероба Эсме.

- Майкл, между нами всё очень долго было неправильно. Я знаю, что жить со мной было трудно, но по возвращении сюда я поняла некоторые вещи. - Она сделала паузу, пытаясь сообразить, как объясниться, не причинив ему еще бóльшую боль.

- Я… никогда не покидала этого места, Майкл. Где бы я ни была, я всегда во всех смыслах была здесь.

Майкл покачал головой. - Я уверяю тебя, что ты была в другом месте. Со мной. У нас с тобой есть жизнь за пределами этого места. Ты счастлива. - Он убрал прядь волос с её плеча. - Это место похоже на лисий капкан. Если нам удастся выбраться отсюда, то ты обретёшь ясность. Давай вернёмся домой, Белла. Мы решим эти проблемы. Я буду вместе с тобой посещать занятия у Анжелы. Я могу простить тебе то, что ты сделала.

Она видела, что он искренне имеет в виду то, о чём говорит, и задалась вопросом, насколько тяжело далось ему это великодушное предложение. Будет ли это снедать его изнутри? Почувствует ли она это, когда они вечерами, сидя друг напротив друга, будут ужинать в своей тихой столовой? И если в какой-то момент он отведёт глаза в сторону, то она, конечно же, всё поймёт.

В ответ на её молчание он начал потихоньку приниматься за тяжёлую артиллерию, пытаясь заставить её пойти на попятный.

- Твоя работа? Ты собираешься просто бросить её?

Она вздрогнула. Там не слишком хорошо платили, но ей нужна была эта работа.

- И квартира! Белла, квартира. Что я буду делать? Ты не можешь так поступить со мной. Я взял на себя обязательства, и мне не нужно напоминать тебе, что и ты тоже.

- Я знаю, - начиная злиться, ответила она. - Хотя это ты принял решение о покупке квартиры. Не я.

Майкл предпринял новую попытку, и его голос звенел от отчаяния, пока он старался спровоцировать хоть какую-то реакцию с её стороны.

- Так что же ты собираешься делать со своей жизнью? Работать на выезде здесь в Форксе? А так и будет. Потому что здесь нет никаких нормальных рабочих мест.

Словно что-то вспомнив, Белла слегка прищурилась. - Ты всегда стеснялся моей работы. Я слышала, как ты говорил об этом с Эдвардом.

Майкл задумался. - Что ты слышала? - осторожно спросил он.

- Я слышала, как ты сказал, что я не журналист. Это прозвучало так, словно тебе… неприятно. Как будто ты стесняешься меня.

Майкл уставился на неё, сузив глаза. - Не делай из меня плохого парня в этой пьесе. Мне придётся поехать домой и рассказать всем, кого я знаю, что ты абсолютно сошла с ума. - Он вздрогнул. - Ты хоть представляешь себе какому унижению я подвергнусь, вернувшись домой один?

Он решился на последний аргумент, приблизившись к своему суду присяжных, состоящему из одного человека, и приложил влажную ладонь к её запястью, пытаясь заставить её взять кольцо обратно. Он отпустил кольцо, и она неловко подхватила его, когда то полетело вниз.

- Я буду очень тактичен по поводу этого, Белла. Ты была неверна, но я смогу переступить через это. Я обещаю, если ты вернёшься домой вместе со мной, то я никогда об этом не вспомню. - Это было всё, что он мог сказать. Это был единственный туз, который был у него в рукаве. - Я люблю тебя. Я построил свою жизнь вокруг тебя.

Она на мгновение заколебалась, но её рука уже поднялась вверх, и она вложила кольцо обратно в ладонь Майкла так, словно не имела никакого контроля над своим телом.

- Ты сказал, что сможешь простить меня, но я сомневаюсь в этом. И, на самом деле, я не смогу простить тебя за то, в каком тоне ты говорил об Эсме.

Майкл вздрогнул, но она продолжила. - Меня потрясло твоё неуважение. Я знаю, я поступила с тобой ужасно, но это было слишком.

Она задрожала. По её телу разлилось ощущение силы, наполненности адреналином и чем-то еще, чем-то более сладостным. - Ты понятия не имеешь, что значит для меня эта семья. И если ты думаешь, что можешь запретить мне видеться с ними, то ты ничего обо мне не знаешь. Ты заставил меня выбирать, и я выбрала их.

Она понятия не имела о том, насколько ярко будут гореть они с Эдвардом, как и о том, насколько быстро они сгорят дотла. Но наблюдая за тем, как Майкл протирает бриллиант тканью своего рукава, она поняла, что его заставляет так сильно цепляться за неё только страх перед унижением.

Это не любовь. Не истинная любовь. Она не сомневалась, что Майкл по-своему любит её спокойной и разумной любовью.

А сможет ли она когда-нибудь сжиться с любовью Эдварда? От мысли об этом внутри всё завибрировало. Сможет ли она жить без неё? Что это за любовь?

Она полной грудью вдохнула аромат роз, и вдруг всё, что сейчас её окружало, померкло – она вспомнила тот сон, который приснился ей сегодня ночью. Она всё утро пыталась вспомнить его.

Ускользающие отголоски навязчивого déjà vu головокружительных и чарующе прекрасных образов теперь приобрели некое подобие чёткости.

Те образы, что теснились на самом краю её сознания, не были сном. Это были воспоминания Эдварда.

Бессонные ночи Эдварда, его почти невообразимое одиночество. Розы и топаз. И боль. Столько боли. То, как он воспользовался океаном, чтобы не дать самому себе поглотить её. То добровольное наказание, которому он подвергал сам себя, пока жил в мирах, которые гулким эхом отражались в пустоте внутри него. Страдание, бегство и потраченная впустую жизнь.

Её имя было тем единственным именем, которому он молился, забывая про Бога.

Ярко засияло солнце, согревая траву в том месте, где они стояли, и освещая всё вокруг.

- Я не знаю, как смогу объяснить всё это, - повторил Майкл, и Белла представила, как он будет расписывать события, рассказывая о них своим душным коллегам.

Она глубоко вздохнула и заставила себя проявить твёрдость. - Ты справишься с этим. Найдёшь кого-нибудь другого, того, кто будет тебе подходить.

Он мрачно рассмеялся. - Справлюсь с чем? С финансовым крахом, публичным унижением, спущенной в унитаз карьерой?

Его глаза закрылись, и он почувствовал, как она снова вкладывает кольцо в его ладонь.

- И с разбитым сердцем. Я не думаю, что смогу справиться, - сказал он, пытаясь подавить слёзы. - И ради чего ты меня бросаешь? - Он взглянул в её прекрасное лицо и обрадовался, увидев её слёзы. - Ради школьной влюблённости. Господи, Белла, какая банальность. Я же ничем не провинился, кроме того, что люблю тебя.

- И я люблю тебя, - искренне призналась Белла.

Пугающе близко раздалось шарканье.

Мимо них, придерживая Карлайла за плечо и направляя его к машине, прошёл Эдвард.

Он отвернул от неё лицо.

Даже в его профиле Белла видела боль. На его плечи опустился белый флаг поражения. Когда он отвернулся, она заметила то, как упрямо напряглась его челюсть, и внутри что-то ёкнуло.

Майкл напрягся, когда увидел, с каким мученическим выражением лица она следит за Эдвардом.

В зале суда он всегда заранее еще до вынесения приговора знал о том, что проиграл. Он знал это и сейчас. Он проиграл. Он потерял её.

- Но не так, как ты любишь его. - Он осторожно вынул свой бумажник и, расстегнув отделение для мелочи, опустил кольцо в компанию к центам и монетам, к вещам настолько ничтожным, что тот факт, что он таскает их с собой, казался просто смехотворным.

Белла проследила за тем, как автомобиль Эдварда тронулся с места, и только потом её взгляд вернулся к Майклу.

- Мне очень жаль. Прости. Но я никогда и никого не любила так сильно, как люблю его. И я сожалею, что мне понадобилось столько времени на то, чтобы осознать это. Я понапрасну растратила тепло твоего сердца и твоё время.

Автомобиль Эдварда шустро сдал назад и умчался прочь.

Белла прокрутила в голове события последней минуты.

Эдвард слышал, как она сказала Майклу, что любит его – он, скорее всего, решил, что она сделала свой выбор.

Ей хотелось крикнуть, чтобы он остановился, сказать ему, что он ослышался, что она выбрала его, но Майкл вот-вот собирался взорваться.

- Вы оба говорили мне, как сильно вы друг друга любите, - выплюнул он. - На мои чувства вам насрать?

Белла прикусила язык, чтобы удержаться от желания попросить его рассказать поподробнее о том, что он сказал перед этим.

Майкл отвернулся, доставая ключи от своего абсолютно пустого взятого в аренду автомобиля.

- У меня ничего не осталось, - безучастно произнёс он, отходя от неё и направляясь в сторону своего автомобиля. На стоянке он повернулся, едва заметив стоящих на самом верху лестницы Роуз и Эммета.

Он снова медленно отвернулся и вдруг резко и внезапно взорвался, заставив всех вздрогнуть. Животные, что обитали на холмах позади часовни, подняли головы и, навострив уши, с опаской прислушались к походящему на сердитый лай голосу Майкла.

- Я потерял тебя. Я люблю тебя, и я потерял тебя. Меня унизили. Думаешь, ты будешь счастлива? Да он же клал на всё с прибором. Когда-нибудь он заставит тебя почувствовать то же самое, что чувствую сейчас я. - Ярость незнакомым обжигающим огнём растеклась по его пищеводу и показалась ему гораздо более приятным чувством, нежели печаль.

Он открыл дверь машины и собрался сесть в неё. - Однажды ты почувствуешь то же, что чувствую сейчас я. Почувствуешь себя дурой из-за того, что вообразила себе, будто можешь быть с кем-то настолько шизанутым. - По его щекам катились слёзы. Он сунул ключ в замок зажигания и завёл мотор.

- Майкл, не надо… - беспомощно запротестовала Белла. Ей не хотелось расставаться на такой плохой ноте.

- Вы друг друга стóите. - Он резко развернулся и, взвизгнув шинами, уехал прочь, распугав ковырявшихся в опавшей листве воробьёв и голубей.

Эммет и Роуз с отвалившимися челюстями стояли на своём наблюдательном пункте на самом верху лестницы.

Когда рёв мотора машины Майкла затих в отдалении, и перестал, наконец, шуршать потревоженный гравий, Белла подняла руку.

- Ничего не говорите, - предупредила она, закрыв глаза и с трудом подавляя приступ тошноты. Она наивно думала, что ей удастся аккуратно закончить свои отношения с Майклом. Она старалась быть вежливой и разумной, но при этом забыла, что его Эго было задето в той же мере, в какой и его сердце, которое она собственноручно раскромсала на мелкие кусочки.

Она не просто вежливо отказалась от своей нормальной жизни – она разорвала её на кусочки и развеяла их по ветру.

Пока её тошнило в живую изгородь рядом с часовней, Эммет и Роуз придерживали её волосы и успокаивающе поглаживали её руки.

- Всё будет хорошо, - твёрдо сказала Роуз, обращаясь к Белле. В её голосе не было ни намёка на веселье или радость. Она говорила о том, что хотела, чтобы Майкл был унижен, и она получила желаемое, но на душе остался неприятный осадок. Она чувствовала, как худенькие плечики Белла дрожат под её ладонями, и ей было стыдно. Из такой боли не могло выйти ничего хорошего.

- Поедем домой, - сказал Эммет, взяв Беллу под руку.

- Я не могу, - тихо проговорила она, сопротивляясь, пока они вели её к машине Эммета. - Я не знаю, где…

- Рядом с нами, - мягко ответил Эммет.

- Самое трудное позади, - добавила Роуз, усаживаясь на сиденье рядом с Беллой.

Белла покачала головой, но позволила Роуз притянуть её поближе. Она уткнулась заплаканным лицом в плечо Роуз, и перед её глазами возникло огорчённое лицо Эдварда. Это было то самое выражение его лица, которое она так хорошо знала – это была его потребность бежать от неё или преднамеренно уничтожить всё то новое и прекрасное, что возникло между ними.

- Я не уверена, - по-прежнему уткнувшись в изгиб шеи Роуз, прошептала Белла. Она знала, что Роуз разочарована в ней. Она не могла забыть её полный отвращения взгляд, которым та одарила её вчера вечером. Но сейчас она закрыла глаза и её дыхание постепенно замедлилось. Она снова и снова повторяла про себя имя Эдварда, пока не успокоилась окончательно.

И пока они ехали домой, чтобы провести вместе эту последнюю ночь, Эммет смотрел на двух девушек, расположившихся на заднем сиденье. Они прикрыли глаза, и их волосы слегка спутались между собой.

Он улыбнулся и повернул машину в тайное отверстие между деревьями, сейчас отмеченное красным воздушным шариком, какими украшают детские вечеринки по случаю дня рождения. Он ничего не мог с этим поделать. Он знал, что, вероятно, это ужасно, учитывая, что сегодня день похорон его матери, но его переполняла радость.

Он слегка побарабанил кончиками пальцев по рулю в такт той мелодии, которую тихонько напевал себе под нос. Та ясность, которую он так долго искал, вдруг оказалась прямо на его ладони. Он заметил, как хмурится во сне Белла, и, наконец, понял, насколько трудно ей было принять это решение. Понял тот эгоизм и ту самоотверженность, что так тесно переплелись в их любви. Это не было правильно, это была безнадёжная взаимозависимость, но уж что было, то было.

Он припарковался и, заметив, как с крыльца скрылся Эдвард, глубокомысленно кивнул самому себе, стараясь подавить улыбку. Беги, кролик, беги, мягко поддразнил он того про себя. Его бедный брат был сейчас уязвим более чем когда-либо прежде, и, наверняка, боялся того, что должно было произойти. Он рискнул своим сердцем и еще не знал, вернёт его или потеряет навсегда. Сказать по правде, Эммет тоже не был в чём-либо полностью уверен, но постепенно обретал уверенность в том, на что можно поставить.

Предоставив девушкам пару минут отдыха, Эммет облокотился на свою машину и, взглянув на поля и деревья, тоже прикрыл глаза, сконцентрировавшись на цветке терпения, распускающемся в его груди. Ветер утих, и в пробирающее до дрожи восхитительное мгновение удовольствия он почти чувствовал, как прислонившись к машине рядом с ним стоит мать. И слегка улыбается тому, насколько злыми и уязвимыми могут быть влюблённые люди, пока не раскроют полностью свои сердца.

Терпение, сказал Эммет самому себе, открывая заднюю дверь машины, и поцеловал Роуз в щёку. Сейчас не нужно ничего, кроме капельки терпения.

_________________________________

следующая глава - последняя!!